— Потому что я впервые оставила маму одну? — говорю я. — Ей кажется, что меня не было гораздо дольше.
— Для неё время идёт не так, как для нас с тобой. — Он едва заметно улыбается. — Всё настолько хорошо, насколько возможно. Она по тебе скучает, ты для неё весь мир, и впервые тебя нет рядом постоянно. Но, сама видишь, она не страдает.
Я оглядываюсь на неё. Она опять напевает себе под нос, на вид довольная. Вина сжимается в груди кулаком, но я проглатываю её. Приходится, иначе я, наверное, так и не уеду.
Следующие несколько часов проходят без происшествий. Гибсон уходит к себе, в крошечную хижину в лесу, минутах в пятнадцати отсюда, а я хлопочу по дому. Дел ещё много, и хотя с самым необходимым Гибсон справляется, женской руки тут не хватает. Я вытираю пыль, скребу и мою, чиню мамину одежду — мама начала, но забыла. Потом привожу в порядок весь дом и готовлю ей обед.
Когда она поела, я уговариваю её прогуляться до воды. По дому она медленно шаркает сама, но на улице мне приходится крепко держать её под руку: равновесие подводит, и я боюсь, что она оступится.
— Я беспокоюсь, — говорит она, и ветер откидывает назад её седеющие волосы.
— О чём? — спрашиваю я, крепче сжимая её руку.
— О моей матери. Она ведь ещё жива?
— Нет, — отвечаю я. Гибсон говорит, что нужно всегда подыгрывать ей и не поправлять, и иногда я так и делаю, когда речь об отце или Морене. Но не о людях, которые умерли давным-давно, особенно если мама не выглядит расстроенной. — Нет, твоя мать умерла уже очень давно.
— А моя бабушка?
— Её тоже нет в живых, — говорю я. — Я даже не успела с ней познакомиться.
Она качает головой, но, к моему облегчению, не выглядит слишком огорчённой.
— Странно, я вчера с ней разговаривала.
— Может, и разговаривала, — говорю я. — Её дух мог заглянуть в гости.
— Она пыталась меня о чём-то предупредить, — продолжает мама, и складка между её бровями углубляется. — Сказала… сказала, нам нужно ей помочь. Что мёртвые становятся беспокойными. Что им не дадут покоя.
По позвоночнику ползут ледяные пальцы.
— Думаю, нам пора в дом.
Вернувшись, я усаживаю её на место и пытаюсь отделаться от жути, которую оставили её слова. Половина того, что она говорит, лишена смысла; этот раз ничем не отличается от остальных. Ещё немного хлопочу, а когда начинают наплывать мысли о школе, решаю спустить с чердака швейную машинку, чтобы забрать в Мортис и начать шить платья.
Лестница шаткая, но я ухитряюсь не упасть и оказываюсь под скатами крыши, у единственного маленького окошка, среди запаха старой шерсти и ещё более старого дерева. У дальней стены стоят мамины сундуки, а под ними — бабушкины. В детстве мне велели никогда их не открывать, и я ни разу не открывала. Запасные отцовские инструменты лежат в ящике у окна.
И, конечно, здесь мотыльки.
Сперва три. Потом пять. Потом больше, чем я могу сосчитать: вылетают из-за балок и из складок старой ткани, слетаются ко мне медленно и тихо, обмахиваясь крыльями.
— Ты вернулась, — говорит маленькая белая ночная бабочка. — Мы думали, вдруг не вернёшься.
— Конечно, вернулась, — говорит другой, усаживаясь мне на плечо. — Вы только посмотрите на неё. Она всё ещё здешняя.
— Всё ещё, — говорит третий. — Она всегда будет здешней.
Я осторожно касаюсь маленькой белой бабочки краешком пальца. Она прижимается к нему, шевеля пушистыми усиками.
— У себя на новом месте я встретила одну из вас, — шепчу я. — Она очень милая. Я в хороших руках. Вернее, крыльях.
— Как приятно это слышать.
Остальные рассаживаются, медленно взмахивают крыльями или умываются лапками. Полдюжины мотыльков на сундуках, на балке над головой, на рукаве моего платья — ждут, когда я с ними заговорю.
Я сажусь на пол чердака рядом со швейной машинкой и смотрю на них.
— Ну, — говорит серый мотылёк. — Рассказывай. Как всё прошло? Как первая неделя в школе?
Я смеюсь.
— С чего начать?
Глава восьмая
САТУРНА
Проходят две недели.
Погода становится холоднее, по-настоящему осенней: с утра солнечно и жарко, а к вечеру уже холодно и сыро, с моря воет ветер. Туман в крытой галерее густеет, и краснота неба темнеет от винной до гранатовой, а потом до цвета, всё больше напоминающего артериальную кровь. Вместе с погодой меняются и занятия — или, по крайней мере, моё место на них. Я начинаю осваиваться и сливаться с фоном, во всяком случае у профессоров Уэллспринг, Хетча и Ренаты.
Вечера по четвергам я провожу в комнате Авелин, среди бархатного хаоса, печенья и вина, которое Харкен сумел протащить на этой неделе. Я уже узнаю стук трости Авелин по камню за дверью: ей скучно, хочется компании. Каждый раз впускаю её: я так рада, что у меня есть подруга.