Кладу график на стол, прижимаю углы чернильницей и двумя книгами. Нынешний год отмечен красными чернилами. Первый день Кровотечения пришёлся на третье сентября. Сегодня четвёртый день. С каждым годом оно начинается раньше, всё раньше, чем в предыдущем. Кривая на бумаге идёт под углом, и я перечерчивал её уже трижды, пытаясь увидеть в этом наклоне какой-то смысл. Понятия не имею какой.
Отпиваю чай, но он уже остыл. Ставлю его на стол к остальным. Через час появится пятая чашка, это я знаю наверняка.
Склоняюсь над графиком Кровотечения и пытаюсь сложить числа так, чтобы из них что-нибудь вышло.
Целую минуту мне это удаётся. Кривая становится всё круче. Этот наклон что-то значит. Вот бы только удержать внимание на бумаге подольше…
Но мысли сворачивают в другую сторону. Туда, где брюки становятся тесными, а меня заливает жаром.
Я думаю о ней.
О её напрягшихся губах у надгробия, когда мёртвые хлынули к ней с шести сторон; о том, как в свете фонарей выглядела её грудь, высоко поднятая корсетом.
Я снова заставляю себя смотреть на график и с трудом сглатываю, поправляя брюки в паху.
Сосредоточься, Баз, говорю я себе. Включи свой чёртов мозг и хоть раз соберись.
Вопрос, на который я так и не сумел ответить: что именно отображает эта кривая?
Я подтягиваю к себе записи о поступлениях из стопки на краю стола, где они обычно и лежат. Десятилетия архивов Мортис, переписанные моей рукой: две зимы назад я тайком скопировал их из книги регистратора, хотя должен был готовиться к лекциям.
Подлинную книгу регистратор держит под замком в своём кабинете. Каждое тело, проходящее через ворота Мортис, заносится в журнал: умершие от чумы, которых нам шлют целыми бочками; обычные покойники, за которых школа платит гробовщикам; редкие пожертвования семей, желающих, чтобы их родные принесли пользу, исполнили ещё какое-то последнее предназначение. Школа записывает всё. Поступило для исследования, для костяного архива, для преподавания, для стен Хранителей. Ничто не попадает в эту школу случайно.
И каждое из этих тел учитывается снова, когда покидает её: возвращено семье, погребено в морской стене как костяной святой, разобрано на материалы или внесено в каталог коллекции. Мортис пользуется своими мертвецами уже пятьсот лет и весьма преуспела в ведении бумаг.
Вот почему пробелы в записях так чертовски озадачивают.
Тело поступает. Тело выбывает.
Или не выбывает.
Конечно, Мортис использует своих мертвецов. Это школа некромантии. Потери неизбежны: образец разобрали настолько, что учёт уже невозможен, кость поглотило колдовство, иногда закрадывается описка. Да и нерадивые студенты вечно что-нибудь ломают. В обычные годы потери укладываются в то, чего требует метод.
Но… в чумные годы — нет.
Подношу свечу ближе. 1814 год. Семь поступивших тел так и не выбыли. 1762-й. Пять. 1703-й, год Великого мора… девятнадцать. Предыдущая чума была ещё до того, как учётные книги стали вполне надёжными, но на полях самой старой книги поступлений есть заметка тогдашнего архивариуса: больше, чем мы учли. Подписи нет. Кем бы он ни был, ему хватило ума это записать — и хватило ума не ставить внизу своё имя.
Почему пропажи приходятся в основном на чумные годы?
Я беру перо и пишу на полях, под графиком, то же слово, которое пишу там с июля: почему? Ещё месяц — и вдоль края листа выстроится столбик из этих «почему», маленькая молитва в несколько строк, ни к кому особо не обращённая, разве что к моему мозгу.
Я выпрямляюсь. В спине что-то щёлкает, мышцы стонут от напряжения. Стареть — занятие не для слабых. Иногда я задумываюсь, не отнимает ли годы моей жизни этот плавучий город посреди моря, не лучше ли мне было бы в Ауремонте с его сухим климатом, солнцем и бодрящим горным воздухом. С другой стороны, там пришлось бы иметь дело с драконами и религиозным культом, который хочет моей смерти, так что ответ мне известен.
Я снимаю сюртук и вешаю на стул.
И вот он. Снова её запах. Не на сюртуке — каким-то образом на мне. Тепло, сладость и то смолистое, что таилось под ними. Шафран? Почти всю вторую половину занятия я простоял у неё за плечом. Достаточно близко, чтобы уловить аромат её волос, но недостаточно, чтобы заслужить право всё ещё чувствовать его час спустя.
Любопытно.
Я сажусь.
Подтягиваю к себе чистый лист и обмакиваю перо. Наверху пишу её фамилию.
Грейторн.
Потом останавливаюсь.
Не знаю, что за список я составляю, но всё равно составляю. Наблюдения: студент за студентом, кость за костью, могила за могилой. Записи надлежащего рода. Беспристрастные и точные. Педагогические. Такие, какие профессор ведёт о студентке с необычным методом. На Кейн у меня был такой лист. Был и на Уинтерборн, недолго — пока я не сдался и не признал, что, по сути, всё, что я могу о ней сказать, сводится к «внимательно за ней следить».
Но начинаю я не с техники. Начинаю с того, как она подняла голову на кладбище, когда я отнял руку от её руки, словно услышала что-то, чего я не произносил. Это я записываю первым. Подчёркиваю, будто это поможет.