Я переступаю калитку и опускаюсь на колени. Влага из земли пропитывает платье, холод сразу поднимается снизу, оседает в коленях и костях, и я уже понимаю: это будет совсем не похоже на склепы. Кость на плите была одна — разговор с одним человеком. Здесь земля полна. Я чувствую их внизу: не отдельные голоса, а давление, плотное, многослойное, гул сотен мёртвых, напирающих на мир снизу.
Я сужаю внимание, как училась. Ладони плашмя на земле, призывание для сосредоточения, которому научила Уэллспринг, канал по учебной методике. Мертвец подо мной поднимается ему навстречу. Старый. Очень старый. Он здесь давно. Подробности приходят обрывками: холодные руки, жизнь у воды, медленная боль в суставах, отказавших за годы до того, как отказало всё остальное.
Я удерживаю связь. С этим можно справиться.
Потом вклинивается второй голос. Третий. Мёртвые лежат здесь так плотно, слой за слоем, что сосредоточиться на одном — всё равно что пытаться расслышать отдельный инструмент в полном оркестре. Дыхание учащается. Ладони холодеют на земле.
Слишком много. Отступи.
Я начинаю отстраняться и вдруг чувствую его за спиной. Не мертвеца под землёй. Вейла. Он стоит так близко, что я спиной ощущаю его тепло, и я понятия не имею, давно ли он здесь.
— Вы охватываете слишком много, — говорит он хрипловатым голосом, так тихо, чтобы никто не услышал. — Сведите всё к центру. Одна точка соприкосновения.
Я пытаюсь, но голоса напирают. Должно быть, он видит, как мне трудно: его рука ложится на мою — не удерживает, а переносит с ровной земли к основанию надгробия, прижимая ладонь к холодному камню.
— Здесь, — говорит он у самого моего уха, и мне приходится подавить дрожь. — Камень — якорь. Земля вас рассеет.
Его тёплые пальцы касаются тыльной стороны моей кисти. Это длится всего несколько секунд, но за это время я чувствую что-то — словно импульс сосредоточенности, такой сильной, что она почти острая, а под ней нечто туго скрученное, подавленное, накрепко удерживаемое в узде. Не его мысли, не совсем. Скорее его напор, сжатая мощь разума, который никогда не отдыхает.
Потом он убирает руку и отступает, ощущение исчезает, а моя ладонь прижата к надгробию, и старый мертвец с той стороны возвращается — ясный и устойчивый. Я удерживаю его, пока Вейл не объявляет, что время вышло.
Студенты собираются, встряхивают кистями, растирают руки. Одна девушка дрожит, словно только что плавала в холодной воде; лицо мокро от пота. Вейл даёт замечания по технике — скорее общие, чем обращённые к кому-то лично, — а затем задаёт чтение к пятничной работе с костями.
Я иду следом за остальными к мосту, но он окликает меня:
— Грейторн. На минуту, пожалуйста.
О нет. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вокруг мерцают фонари; теперь, когда студенты отошли от могил, на кладбище тише, но мёртвые всё ещё здесь, бормочут на краю моего сознания.
Профессор Вейл стоит у мавзолея, скрестив руки, и смотрит на меня.
— Вы охватили слишком многое, — говорит он. — Опять.
— Знаю. Работаю над этим.
— Придётся работать быстрее, — говорит он ровным тоном. — Вы инстинктивно раскрываетесь. Само по себе это не изъян, но станет им, если не научитесь себя контролировать. У мёртвых на этом кладбище нет терпения, и им всё равно, что вы новенькая. Раскроетесь так, не умея закрыться, — и они заберут больше, чем вы можете позволить себе отдать.
— Я понимаю.
Он на мгновение прищуривается, словно проверяя, действительно ли я понимаю.
— Со мной всё будет хорошо, — отвечаю я, возможно, резче, чем следовало бы. — Вам не обязательно всё время за мной следить.
Пауза. Он изучает моё лицо, на миг задержав взгляд на губах, и от этого они покалывают.
— Нет, — говорит он. — Обязательно. — Потом откашливается. — На надгробии техника была лучше, — продолжает он. — Используйте камень. Для этого он и стоит.
Я киваю. Он ещё мгновение смотрит мне в глаза, а я — ему: теперь отвернуться первой кажется уступкой. Медово-золотой цвет его глаз здесь темнее, а в свете фонарей лицо выглядит старше, словно высеченное из камня, принадлежащее этому месту, будто он — мрачная статуя над могилой.
Потом он отворачивается и идёт в глубь кладбища. И я понимаю, что со всеми нами он не уходит. Остаётся здесь. Один, в темноте, с мёртвыми и нависшим красным небом.
Я смотрю, как он исчезает, потом тороплюсь обратно по мосту, подобрав платье, чтобы не споткнуться. Остальные впереди, голоса едва доносятся сквозь туман. Авелин ждёт на дальнем конце, прислонившись к перилам.
— Что случилось? Профессор Вейл что-то тебе сказал?
Я киваю.
— Просто замечание о технике.
Она смотрит мне в лицо и поджимает губы.
— М-м. У тебя щёки совсем розовые.
— Здесь холодно.
— Холодно, — соглашается она, отталкиваясь от перил и пристраиваясь рядом. Но по её взгляду видно: она знает, что холод тут ни при чём.
Мы возвращаемся в Мортис, и, когда входим, тепло здания окутывает нас. У пандуса расходимся. Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной, словно пытаясь что-то не впустить. Долго выдыхаю и разминаю руку.