— И так люди на неделю попадают в лазарет, — сухо добавляет Авелин. — В прошлом году одна третьекурсница вернулась и заговорила на мёртвом языке, не могла остановиться. Несколько дней просидела у медсестры, Уэллспринг за ней ухаживала, пока язык наконец не побороли.
— Но дело не только в Испытании, — добавляет Эмброуз. — Перед ним — праздник Нокс. Хранителям ставят свежие свечи, вешают гирлянды из чёрного морозника и тиса. Каждый вечер в трапезной пир: горячий сидр, бульон из костного мозга и такие маленькие тёмные медовые пирожные, которые пекут лишь раз в году.
— Пирожные исключительные, — подтверждает Веронелль.
— А в Ночь демонов, накануне Испытания, весь университет надевает маски, — продолжает Эмброуз. — Все в чумных масках с длинными клювами и чёрных мантиях, все идут в Шествии Безымянных. Молчаливый марш по коридорам, а потом через мост на кладбище: все в масках, все с фонарями. Никто не говорит. Ты не должен знать, кто идёт рядом. Смысл в том, чтобы на одну ночь стать одним из мёртвых, идти среди них на равных.
— Звучит… — начинаю я.
— Страшно? — подсказывает Авелин. — Так и есть. Страшно и весело. Вас сотни, все в масках, из-за клюва толком ничего не видно, свет только от фонарей и красного неба, а в коридорах эхо, и слышишь лишь шаги и дыхание. В прошлом году кто-то упал в обморок на мосту, двое об него споткнулись, и кто-то успел сломать нос ещё до начала Испытания.
— И ещё в Ночь демонов разводят Костяной костёр, — добавляет Эмброуз. — Во дворе кладбища. Студенты сжигают подношения своим мёртвым: письма, памятные вещицы, мелочи. Есть глинтвейн и то жуткое пойло, которое Хетч гонит у себя в башне и делает вид, что никто не знает. — От одной мысли его передёргивает.
— Пойлом Хетча можно снимать лак, — морщится Авелин. — В прошлом году я выпила полчашки и сутки не чувствовала языка.
— Лучшая ночь в году, — просто говорит Эмброуз, завершая всё улыбкой.
— А потом Морталия, — говорит Веронелль; в её голосе чуть меньше обычной настороженности. — В конце ноября. Наш торжественный бал.
— Бал необыкновенный, — говорит Эмброуз. — Весь университет преображается. Повсюду свечи, трапезную не узнать, музыка, танцы. Там мы тоже надеваем маски, вроде чумных, только не такие…
— Уродливые, — вставляет Веронелль.
— А перед Морталией — торжественный ужин, — продолжает Авелин, не обращая на него внимания. — Меньше размаха, зато, пожалуй, больше волнений: там нужно по-настоящему разговаривать с людьми, а не просто танцевать. Через несколько недель. — Она смотрит на меня. — Уже думала, что наденешь?
Вообще-то я впервые об этом слышу, так что не думала совсем. Дома есть ткань глубокого сине-зелёного цвета, которую я берегу, и немного золотого шёлка: если хитро раскроить, может хватить на лиф, а в крайнем случае получится красивая отделка. Но, кажется, хотя бы для бала, если не для ужина, мне понадобится что-то особенное. После субботы нужно будет привезти швейную машинку. На Солтхейвене есть портниха, которая должна мне за защитные чары, вплетённые прошлой весной в крестильную шаль её дочери. Хорошая ткань прекрасно погасила бы этот долг.
Тут я замечаю, что все смотрят на меня и ждут ответа.
— Что-нибудь сошью, — говорю я.
— Ты сама шьёшь себе платья? — Авелин смотрит с новым интересом.
— Конечно. Все.
— Даже то, в котором ты была вчера, с пуговицами? — спрашивает Веронелль, мельком оглянувшись через плечо.
— Ага, — отвечаю я. — Хотя пуговицы иногда сущий кошмар.
Не хочется признаваться, но она, кажется, немного впечатлена — и меня это радует.
Когда мы сходим с моста, из тумана проступает кладбище. Низкий зелёный остров, плотно набитый мёртвыми: покосившиеся надгробия, привалившиеся друг к другу мавзолеи, полуоблетевшие деревья, чьи чёрные ветви чертят винно-красное небо. Земля мягкая, чуть поддаётся под каждым шагом. Всё пахнет почвой, сырым камнем и сладостью того, что похоронено очень давно.
Впереди, неподвижно стоя в тумане, высится внушительная фигура.
Профессор Вейл уже здесь.
Стоит у мавзолея в дальнем конце, наполовину сливаясь тёмным сюртуком с камнем. На вбитых в землю железных кольях горят свечи в стеклянных фонарях, свет их скудный, скачущий, и в нём его лицо — сплошь тени, острые грани и янтарные глаза, ловящие огонь.
— Рассредоточьтесь, — говорит он, когда мы собираемся. — Каждому по могиле. Мне всё равно, какой. Выберите и не меняйте решения.
Вижу, любезности по-прежнему не в его духе.
Мы расходимся. Некоторые направляются к знакомым, похоже, местам — могилам, облюбованным в прошлом году. Я иду дальше остальных, пока не нахожу надгробие, которое меня притягивает. Оно старое, надпись почти стёрлась, камень густо покрыт лишайником. Вокруг низкая железная ограда, наполовину развалившаяся.