После занятия день свободен. Вторую его половину я провожу в комнате: заправляю вытянувшуюся нитку на хорошем платье и продираюсь через заданную Вейлом главу о структурной памяти. Она сложная и сухая, совсем не похожа на то, как я на самом деле ощущаю мёртвых, но я заставляю себя читать: подозреваю, он станет спрашивать, а быть неподготовленной мне меньше всего нужно.
К вечеру небо за окном уже сплошь красное. Кровотечение в разгаре и началось раньше обычного. Я ещё не видела его изнутри Мортис: на островах оно всегда было чем-то далёким — бордовым оттенком облаков, слишком яркими закатами. Здесь свет проникает сквозь стекло со свинцовыми переплётами, заливает комнату, и всё становится тёплым и янтарным.
Я вспоминаю бабушкино присловье: когда небо вспоминает, мёртвые теряют покой.
Потом надеваю самое тёплое шерстяное платье для занятия на кладбище — оно в буквальном смысле проходит на улице, среди могил. Вечера прохладные, но ещё не настолько холодные, чтобы надевать тяжёлое пальто, и хорошо: его я оставила дома. Да мне и вообще обычно жарко.
Я иду к кладбищу и с удивлением вижу, что однокурсники собрались у низкой арки западного корпуса, за которой — ночь и дальше мост к кладбищу.
Авелин машет мне тростью, подзывая к себе. Когда я подхожу, толкает локтем стоящего рядом парня.
— Сатурна, привет! — зовёт она. — Это мой брат. Эмброуз.
Те же тёмные глаза, та же кожа тёплого оливкового оттенка, чуть темнее, чем у неё, те же острые черты, но смягчённые, более открытые. Волосы каштановые, а вблизи улыбка ещё приятнее. Он на голову выше Авелин, шире в плечах, и от него исходит такая устойчивость, что я вспоминаю дубовую рощу за домом: укоренённый, надёжный, довольный тем, что находится именно здесь.
— Эмброуз, — говорит он, протягивая руку. Рукопожатие тёплое и крепкое. — То, как ты прочитала кость на занятии, как поняла, что она была швеёй… Это впечатляет.
— Спасибо, — отвечаю я, застигнутая комплиментом врасплох.
— Он от души, — говорит Авелин. — Эмброуз не льстит. Но только потому, что не может удержаться от комплиментов всем подряд.
Он пожимает плечами и продолжает улыбаться.
— Что тут скажешь? Лучше из-за меня у кого-то будет хороший день, чем плохой.
Ну и до чего же добрый взгляд на жизнь. Близнецы Холлуорд — словно глоток свежего воздуха в этом мрачном месте.
Кто-то весело хмыкает в ответ на слова Эмброуза. Я заглядываю ему за плечо. К каменной арке прислонился тёмноволосый худощавый парень с резкой линией челюсти, скрестив руки и всем видом показывая, что он здесь, но лишь скрепя сердце. Я замечала его на всех занятиях этой недели: всегда где-то с краю, больше наблюдает, чем участвует.
— Харкен Локк, — говорит Авелин, указывая подбородком, потом наклоняется ближе и шепчет: — Он мало разговаривает.
Харкен кивает мне. Я киваю в ответ.
Веронелль приходит последней, в тёмно-синем пальто и длинных перчатках, и без приветствия встаёт рядом с Эмброузом. Но на меня смотрит и чуть приподнимает подбородок в знак узнавания — честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.
Мы все вместе проходим под аркой, спускаемся по каменным ступеням и выходим на дорожку вдоль морской стены. За спиной высится Мортис; освещённые окна горят в темноте. Впереди мост выгибается над чёрной водой к низкой громаде кладбища Санктум. Над нами глубокая краснота Кровотечения, переходящая вверху почти в фиолетовый, и туман над водой окрашен ею — розовый, странный.
— Кто помнит, когда в прошлом году началось Кровотечение? — спрашивает на ходу Эмброуз легко, словно о чём-то повседневном.
— Первого октября, — отвечает Веронелль. — А в позапрошлом — седьмого октября.
— А сейчас началось третьего сентября, — говорит Авелин. — Почти на целый месяц раньше. Моя бабушка пришла бы в ужас.
— Наша бабушка из-за чего только не приходила в ужас, — замечает Эмброуз.
— Потому что почти всегда была права. — Авелин подстраивает шаг на мосту, трость находит ритм камня. — Но она всегда говорила, что Кровотечение о чём-то говорит. Чем раньше оно начинается, тем тоньше Завеса, а чем тоньше Завеса…
— Тем сильнее Нокс, — заканчивает Эмброуз.
Нокс Анима. Тридцать первое октября. На островах мы его, конечно, тоже празднуем. Костры на берегу, подношения на опушке, петарды, которые запускают с причала, и засахаренные каштаны, которые раздают и взрослым, и детям. А когда бабушка была жива, она рассказывала о бродячих мертвецах, пока сестра не пряталась за папины ноги. Но что делают в Мортис, я и понятия не имею.
— А здесь как празднуют Нокс? — спрашиваю я. — В университете?
— Всего лишь Испытание Завесы, — говорит Эмброуз, и глаза его расширяются от восторга. — Самая важная проверка за год. Студенты частично переходят в смерть и возвращаются с доказательством… ну, с чем-нибудь оттуда. Знанием, ощущением, чем-то, что можно проверить. Так в Мортис определяют, кто ты как некромант.