Я невольно содрогаюсь. Пустые люди были именно тем, о чём она говорила, — бездушными телами, которые не желали оставаться мёртвыми. К счастью, встречались они редко, но и одного хватало, чтобы вселить ужас. Несколько лет назад такой появился на севере нашего острова: местный рыбак умер от чумы, а потом внезапно поднялся из могилы, уже наполовину разложившийся. Пришёл в свой прежний дом и до смерти перепугал семью. Помимо того, что с него отваливались куски плоти и костей, разум его был опустошён, в нём ничего не осталось, и всё же он двигался так, будто им кто-то управлял. В конце концов вызвали некроманта из Мортис, чтобы с ним покончить способом, которому меня, уверена, когда-нибудь научат.
Вот одна из причин, по которым я рада нашему ведьмовскому обычаю хранить черепа. Он не даёт никому вернуться Пустым. Хотела бы я только читать кости отца и сестры так же, как кости любого, кто не умер от чумы.
Рената откашливается, и я вновь сосредотачиваюсь.
— Наша наука так и не дала этому полного объяснения, — продолжает она, словно читая мои мысли. — Это считается общепризнанным пределом нашего искусства. Вы встретитесь с этим в материалах четвёртого курса, хотя ответов там не будет. Как бы то ни было, искусство, которое Ауремонте осудил, стало единственной преградой между цивилизацией и её неуправляемыми мёртвыми. Появились деньги. Появились студенты. Появилось пристальное внимание. А вместе с ним — и ожидания.
Она делает паузу и переворачивает страницу, на которую даже не смотрит.
— Мортис, в котором вы сегодня сидите, — уже не тот Мортис, что построил Эдуардо Спанелли. Стал ли он лучше — вопрос, который я оставляю каждому из вас.
Я не поднимаю головы и исписываю страницы: большая часть этих сведений для меня нова. Лекция продолжается ещё час, охватывая первые столетия. Она не задаёт вопросов и не предлагает обсуждать. Просто вещает.
С ударом колокола она закрывает книгу и уходит, не объявив конца занятия и не сказав ни слова на прощание, словно её всегда ждут дела поважнее.
Несколько мгновений я сижу, всё ещё держа перо над страницей.
Ауремонте осудил это искусство, сказала она. Все его осуждали. Потом пришла чума, государству понадобились некроманты, стены Мортис перестроили из чёрного камня, и осуждение тихо прекратилось. Для них. Не для остальных из нас.
Мы существовали задолго до этого университета. Бабушка говорила, что в Мортис научились читать кости, подсмотрев, как это делают островные ведьмы, а потом переписали методику на латыни и объявили своей. Не знаю, правда ли это. Вполне в бабушкином духе. Но вот что я знаю наверняка: узнай кто-то здесь, не с островов, — ректор, преподаватели, любой из студентов за этими партами, — на что на самом деле способны мои руки, меня не отчислят. Меня передадут Ауремонте, где ведьм всё ещё сжигают, когда их в одном месте собирается достаточно, чтобы костёр стоил потраченных дров. И следующей станет мама, потому что дар передаётся по роду. Стоит им меня забрать — и никто в семье не будет в безопасности.
Мама, которая создала защитные чары, спасшие мне жизнь, и больше не создала ни одних.
Я осторожно закрываю тетрадь.
Коридор быстро наполняется студентами. Я собираю вещи, когда рядом раздаётся голос — тихий и неторопливый.
— Ты очень много записываешь.
Я поворачиваюсь. Рядом стоит светловолосая девушка, прижимая к груди кожаную тетрадь. Говорит она так тихо, что я невольно наклоняюсь, чтобы расслышать.
— Мне многое нужно наверстать, — отвечаю я, стараясь больше ничего не сказать. Впервые другой студент захотел со мной поговорить, и я не хочу отпугнуть её болтовнёй.
— М-м. Наверное, нелегко привыкнуть. — Улыбка остаётся на месте, приятная и выверенная. — Присоединиться к нам на втором курсе, не пройдя первый. Должно быть, для тебя всё идёт довольно быстро.
Вот оно. Та же ниточка, за которую Веронелль тянула у водяных ворот, — я не сдавала практических экзаменов. Но эта девушка подбирается к ней с другой стороны. Осторожнее, словно не хочет, чтобы я поняла: она выуживает ответы.
— Кажется, — говорю я лёгким тоном. — Но я всегда быстро училась. Так бывает, когда растёшь на острове: не сумеешь разобраться сама — полгода жди, пока приедет кто-нибудь и научит.
Её улыбка становится самую малость шире.
— Фернхоллоу, верно?
— Верно.
— Слышала, там прелестно, — говорит она так, словно ничего подобного не слышала, а возможно, и о самом месте слышит впервые. — Что ж. Уверена, ты справишься. Ты кажешься очень… — Она склоняет голову, будто выбирая слово с полки. — Целеустремлённой.
Она поворачивается и уходит, прежде чем я успеваю понять, приветствовали меня или нет.
Я всё ещё стою на месте, когда замечаю: Веронелль замедлила шаг у лестницы. Не оглядывается, но ждёт ровно столько, чтобы я успела поравняться с ней. Я так и делаю. Долгую минуту она молчит, и я уже собираюсь ляпнуть какую-нибудь глупость о занятии, лишь бы заполнить тишину, когда она говорит, не глядя на меня:
— Сейбл Уинтерборн ещё никому не говорила, что у него на родине прелестно.
Сейбл Уинтерборн. Так вот как её зовут. Имя ей подходит.