Я мог бы трахнуть ее. Как чертову маленькую шлюху. Прямо в этом подвале. И она бы с радостью приняла меня. Полностью, сантиметр за сантиметром, визжа от восторга.

Но я, как конченый щенок, упрашивал о свидании. Упрашивал, зная, что чопорная сексуальная задница пошлет меня на хрен, даже если бы хотела пойти на него больше всего на свете.

Лживая, трусливая сучка. Больная часть меня жаждет ее разорвать за это.

Шумно дыша через нос, ускоряю шаг, порождая тяжелое эхо в пустынном коридоре. Студенты и преподы уже на парах, а во мне сейчас слишком много ярости. Той самой, которую я не смогу контролировать, когда снова встречусь с разбитым ебалом Ванечкина.

Новенький ублюдок решил, что статус его папаши — гарантия вседозволенности в стенах этого универа. Как обычно и бывает в нашем мире. Но сучонок не успел понять одну вещь: он зашел на мою территорию, и я уничтожу его на хуй за один только блядский взгляд в сторону преподавательницы по английскому языку.

Я видел, как он сделал несколько фоток ее задницы, на которые обязательно бы подрочил перед сном, но я заставил его стереть всю гребаную галерею кровавым ебальником. Чтобы впредь у него не возникало желания трогать мое.

А Эльвира Юрьевна моя до мозга костей.

Я сглатываю, пытаясь избавиться от образа ее недовольно поджатых губ, в которые я вставил сигарету.

Красные, они должны быть красные. С такими она явилась на свое первое занятие, явилась как глоток свежего воздуха в моей темной затхлой жизни.

Но на нее поступало слишком много жалоб от завистливых сук-коллег, и со временем яркая, дерзкая внешность обесцвечивалась: пропала красная помада, каблуки стали ниже, юбки — длиннее, появились рубашки, как у монахини, волосы она теперь собирала в пучок и нацепила очки ботанички, будто, блядь, отсутствие всей этой мишуры способно было превратить ее в серую мышку.

Они могут содрать с нее кожу, но я все равно буду видеть ее суть. Ее настоящую. Все будут ее видеть. Просто потому,что внутри нее горит свет. И никакая клетка, в которую ее пытаются загнать, не скроет его. Она улизнет сквозь решетки солнечным бликом и будет рикошетить от стены к стене по универу, раздражая всех своей красотой.

Телефон вибрирует в брюках, отвлекая от мыслей.

Достаю и, сжав его в кулаке, бросаю взгляд на экран.

Отец.

Ненавижу, когда он напоминает о своем существовании. Ненавижу, когда притворяется, будто ему есть до меня дело.

Но еще больше я ненавижу наши встречи. И только поэтому я принимаю вызов, одновременно пиная дверь в женский туалет.

Мне нужно покурить. Иначе я потеряю контроль от одного только голоса папаши.

Он уже что-то говорит в трубку, пока я достаю из помятой пачки сигарету и закуриваю, вдыхая в легкие плотный дым.

Запрыгнув на подоконник, открываю окно и подношу трубку к уху, на полпути услышав резкий голос отца, будто на меня лает фашистская собака:

— Ты думаешь, я каждый раз буду прикрывать твою задницу?! Твои выходки у меня уже поперек горла! Прежде чем ломать носы, потрудись узнать, кому ты, блядь, его ломаешь! Гребаный идиот! — С силой затягиваюсь, выжигая его слова горечью никотина. — Однажды со своими замашками ты угодишь за решетку, Максим, и я даже пальцем не пошевелю, понял?! Будешь гнить там столько, сколько заслужишь!

— Ты же знаешь, что это ложь, — выдыхаю слишком спокойно вместе с дымом и снова затягиваюсь.

— Что?! — отец приходит в замешательство, но я слышу его гневное пыхтение.

— Ты не позволишь мне не то что гнить за решеткой, ты не допустишь даже моего попадания туда, папочка, — заявляюс издевкой. — Потому что ты слишком дорожишь своей работой. Так что прибереги угрозы для своих клиентов. На меня они не действуют.

Сбрасываю звонок, затягиваясь сигаретой до раскалившегося фильтра, и щелчком выкидываю окурок в окно, собираясь спрыгнуть с подоконника, но мое внимание привлекает мелькнувшее внизу рыжее пятно.

Но оно меркнет, когда на переферии зрения мелькает черная тачка, из которой вылезает ее ушлепочный муж. Жар раздирает грудь, разжигая во мне еще большую ярость. Ему тоже донесли?

Втягиваю губы, ломая болезненную улыбку. Пусть я не собираюсь подставлять Эльвиру, зато определенно могу заставить понервничать.

10

Максимально незаметно возвращаюсь в свою аудиторию, обрабатываю руки антисептиком, слегка освежаю одежду парфюмом, а в рот отправляю жевательную пластинку с ментолом.

И вроде бы становится легче. По крайней мере, пока не думаешь о том, что один ненормальный студент бросает вовсе не пустые угрозы.

Я не сомневаюсь, что Гораев не отстанет, но мучит вопрос: согласись я на его условие, остановит он весь этот кошмар?

Слишком заманчивая перспектива, и я даже действительно начинаю раздумывать над свиданием с Гораевым.

Ведь ерунда, по сути.

Но в то же время понимаю, что это как минимум ненормально. И как максимум — опасно и слишком просто.