В груди словно гиря опускается на сердце. Скрип ножек стула по полу, высокая фигура возвышается на периферии моего зрения, и я презираю ту часть себя, которая сжимается в предвкушении. Я не такая. Мне это не нравится.

— Я сам, — бурчит Ванечкин, но договорить не успевает, Гораев поднимает его за шкирку. Дима, в панике пытаясь вырваться, капает кровью прямо у носков моих туфель, и я внутренне вздрагиваю.

Марианна тяжело вздыхает, сжимая переносицу, будто это ее родные дети, которые невыносимо достали.

— Максим. Без рукоприкладства, — обращается она к исчадию ада как к капризному ребенку и вскидывает руки.

— Я только помог ему подняться, Мариана Арслановна, — заявляет с похабной улыбочкой Гораев, ее нет в его голосе, но я-то вижу.

Его долгий, подавляющий взгляд следит за каждым моим вдохом, но дыхание застревает в горле, когда он проходит мимо меня.

Не касается. Не провоцирует. Не делает ничего. Но все внутри сжимается до тупой боли и сползает в живот тяжестью.

Тихий хлопок двери сообщает, что я могу наконец дышать полной грудью, но шлейф его аромата оборачивается вокруг горла удавкой.

— Эльвира Юрьевна, — холодный тон ректора возвращается меня в реальность, и я натянуто улыбаюсь. — Я уже принимала на работу молодых специалистов, но ни с одним у меня не было столько проблем, сколько с вами. Что прикажете делать?

— Мариана Арслановна, при всем уважении я не делаю ничего плохого. Я следую вашим правилам. Моя одежда максимально закрыта, я не позволяю себе фривольного общения и ни в коем случае не поощряю таких похабных выпадов, как сегодня выдал Ванечкин. В конце концов, я замужем. Но я не могу отвечать за всех студентов. По-моему, крайне несправедливо, что вы спрашиваете только с меня, — заканчиваю с обидой, которую не могу скрыть.

— Я в курсе проступка студента Ванечкина, но вызвала вас не по этой причине. А по той, что Гораев его избил из-за вас. При всем моем уважении к вашему мужу, но я вынуждена спросить: какие отношения связывают вас с этим студентом?

Я вздергиваю подбородок, будто ее вопрос пнул меня.

— Он мой студент, — твердо заявляю. — На этом все.

Мариана следит за мной с хищным прищуром, постукивая пальцами по столу.

— Имейте в виду: с этого момента я слежу за вами. Подобные вещи я не терплю в своем вузе. Надеюсь на ваше понимание. Можете возвращаться к работе.

7

С этого момента я слежу за вами.

«Лучше бы ты за своим сыном следила!» — клокочет прямо в горле вместе с пульсирующим сердцем.

Мне потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не позволить этой грубости сорваться с языка.

Хотя, на мой взгляд, Арслановна напрашивалась на словесную пощечину.

И я бы позволила себе резкость, если б была уверена, что потом стерва не свяжется с моим мужем, усложнив и без того непростую ситуацию на работе.

Впрочем, увольнение из этого вуза — места моей глупой, наивной мечты ранней юности — уже не кажется чем-то ужасным.

На самом деле, если бы не моя привычка доводить дело до конца, я бы, возможно, уже подыскивала другое место работы, но я пообещала себе, что займусь этим только под конец года.

Да и нужно еще получить одобрение мужа, ведь сюда я попала только благодаря ему. А я должна быть благодарна, да?

По крайне мере, именно это Полянский вбивает мне в голову пятый год. Мягко, тактично, но подавляюще.

Раньше я не особо обращала на это внимание, но розовые очки имеют свойство биться стеклами внутрь.

Забежав в свой кабинет, достаю из ящика с двойным дном заначку на черный день и, пользуясь свободным окном в расписании, спускаюсь в подвал с отсеком вентиляционных камер.

Одно из немногих помещений, где нет видеонаблюдения и где я могу в критические моменты сбросить пар.

Подрагивающими пальцами вставляю тонкую сигарету в губы и чиркаю зажигалкой, но вылетает лишь пустая искра.

— Твою мать! — шиплю, раздраженно трясу зажигалкой и снова пробую. — Ну давай, — цежу с зажатой в зубах сигаретой, стирая палец о металлическое колесико.

Рядом раздается чирканье и подвал озаряет яркая вспышка, от которой я отшатываюсь с испуганным вскриком.

Сигарета падает на пол, а я с бешено бьющимся сердцем смотрю поверх играющего огонька зажигалки прямо в серо-зеленые глаза, которые в мрачном освещении приобретают темную глубину и до краев наполнены тяжелой угрозой.

Дыхание застревает в горле, и я неосознанно обхватываю шею пальцами, будто смогу облегчить паническое удушье.

Гораев защелкивает крышку зажигалки, затем молча, прожигая меня диковатым взглядом, достает из-за уха сигарету и обхватывает выразительными губами.

Прищурившись, подносит зажигалку, и от вспыхнувшего пламени его скулы кажутся еще более резкими, острыми и опасными.

Он затягивается, и в тишине между нами раздается тихое эхо потрескивания.

Гораев убирает зажигалку в карман и, перехватив сигарету пальцами, шагает ко мне.

Позади меня стена, а по бокам — толстые металлические трубы.