Полянский прикасается к ней. И делает это так, что она забывает дышать, когда его пальцы впиваются в хрупкие плечи.

Ей не нравится.

Она не хочет его давления, но стерва сидит как гребаная монашка на горохе — ни единого возмущения, оскала, ярости в глазах.

Ничего, она будто заморожена.

А у меня в груди все пылает от ярости, жар клокочет в венах, поэтому, несмотря на невозмутимый вид, я дышу тяжело и глубоко.

Меня накрывает, я чувствую, но пока могу себя контролировать, позволяя эмоциям, как жадным пираньям, отрывать от плоти по куску мяса.

Я ненавижу Полянского за то, что он демонстрирует собственническое отношение и ненавижу Эльвиру за то, что она позволяет ему, пресмыкается перед ним…

Мне нравится заставлять ее нервничать в моем присутствии, я хочу, чтобы она сходила с ума от страха, боясь, что Полянский узнает о ее грязных фантазиях об одном студенте, но мне не нравится, что его подавляющие касания тоже пугают ее, заставляют чувствовать реальную угрозу. Он не станет ее палачом. Нет. И точка.

Поэтому я отвлекаю ее волнение на себя, отправив сообщения с угрозами, на которые, я знаю, она не ответит.

Но каждый раз, когда вибрирует ее телефон, Эльвира опускает взгляд, ресницы подрагивают, губы приоткрываются, а бледная кожа розовеет, вызывая у меня однобокую ухмылку.

Эля быстро прячет смартфон, будто боится оказаться застигнутой врасплох и нарочно избегает смотреть в мою сторону, а я смотрю.

Смотреть на нее — единственный способ касаться.

Ее губ, пульсирующей венки на шее, взволнованно вздымающийся груди, которой тесно в чертовой блузке.

Рычащий Полянский, огрызающийся прихвостень бюрократа и ректор, пытающаяся их успокоить, исчезают, становятся бледным фоном.

И ни один из них не замечает, что я заставляю краснеть свою молодую преподшу, отправляя еще одно сообщение:

«Мне нравится наблюдать за тобой».

Эльвира знает, уже знает, что я снова написал ей, я вижу, как она пытается сопротивляться любопытству, но в очередной раз проигрывает и, скользнув взглядом по экрану, блокирует телефон.

Всего мгновение. Пара слов, но этого достаточно, чтобы ее грудь задрожала от неровного дыхания. Твою мать. Я уже твердый. Пусть знает, что она делает со мной.

Закусив нижнюю губу, сдерживаю улыбку и печатаю:

«У меня каждый раз встает на тебя».

Быстро поднимаю глаза и вижу, что Эльвира вздрагивает от очередного уведомления, но оно становится последним: взглянув на экран, она подскакивает со стула, привлекая к себе внимание.

— Ты в порядке? — хмурится Полянский, пурпурный от возмущения и долгого ожидания старшего Ванечкина.

Эльвира нервно зачесывает челку назад.

— Д-да… Нет, мне нужно выйти…

— Сядь, — приказывает ублюдок. — Мариана, попроси принести стакан воды.

— Паш, мне нужно выйти, — произносит Эля напряженно, пытаясь настоять на своем, и вскидывает подбородок, стискивая телефон в кулаке, будто представляя, как разбивает его о башку своего мужа.

Хорошая девочка.

Полянский дергает челюстью, как гребаный невротик.

— Эльвира, мозги мне… не делай, — заканчивает он севшим голосом. — Выйдешь, когда закончим.

— Нет! Я уйду сейчас, — она срывается на дерзость. — Я вообще не понимаю, какого черта сижу здесь! Я не сделала ничего плохого, это он, — она тычет пальцем в Ванечкина, — срывал мой урок похабными шуточками, ясно? Он! — кричит, покрываясь красными пятнами. Но прямо сейчас я кайфую от нее. Потому что она такая. — А ты обращаешься со мной так, будто я в трусах перед ним вертелась! В аудитории есть камеры! Посмотри! Я не давала ни единого повода, или, может, я виновата, что моя задница привлекает внимание?! Так же принято в сексистском обществе обвинять женщин?!

Полянский морщится, взмахнув рукой.

— Прекрати орать…

— Нет! Меня достали все, весь день меня доставали то она, то этот засранец, то ты — и в хвост и в гриву — за что?! — ее голос надламывается. — Как его избили и кто, я не видела! И уж тем более я не провоцировала драку между студентами!

— Все, успокойся. Сядь, я не собирался винить тебя…

— Я не хочу садиться, — Эля показывает зубки, скалится.— Я. Хочу. Уйти.

Она разворачивается в сторону выхода, а когда Полянский собирается ее удержать, я резко выдаю:

— Я поломал его мордашку за то, что он фотографировал задницу вашей жены.

Полянский останавливается, Эльвира тоже замирает у двери. Медленно поворачивается в неверии.

— Это правда? — закипает Полянский и шагает к Ванечкину, дыша так, что пиджак едва не трещит на его плечах.

— Точнее, — лаконично добавляю, — поломал за то, что он собирался выбросить их в Сеть, после того как в Чат-джи-пи-ти раздел ее.

Вена на шее Полянского надувается, и Ванечкин вскакивает с криком «пиздежь», спотыкается о стул, падает, но, как ссыкливый щенок, уползает на четвереньках за спину ректора.