— Впрочем, моя радость была недолгой: в четырнадцать лет я узнала, что за все подарки нужно платить. Он попросил меня надеть платье. Я испугалась, но он был очень вежлив и убедителен, сказал, что в этом нет ничего такого и все девочки делают так, потому что мужчинам нравится на них смотреть. Играть с ними. Кормить сладостями. Трогать. Везде…

Перед глазами вспыхивают волосатые мужские руки, комкающие низ красного платья, но я не позволяю этому фрагменту добраться до сердца. Больше — нет.

— Он сказал, что даст моему отцу денег, тот сможет закрыть долги и станет баловать меня подарками. Он заплатил. А потом заплатил другой. После пятого я перестала считать и запоминать их лица. Легкие деньги вскружили голову моему отцу, и даже, когда он рассчитался с долгами, он не прекратил… знакомить меня со своими друзьями.

Прижавшись виском к прохладному стеклу, я резко выдыхаю, вспоминая звук пощечины.

— Мне было шестнадцать, когда я впервые попробовала отказать, объяснить, что больше не хочу этим заниматься, что больше не могу терпеть все эти прикосновения, запах пота на мужской коже, алкоголя… Тогда отец впервые поднял на меня руку — ударил по лицу и запер в комнате. А на следующий день в нее вошли мужчины. Они были похожи на элитную охрану, все в черных костюмах, будто суперагенты, но, конечно же, они ими не были, — с досадой подшучиваю сама над собой. — Среди них был главный, «суперагенты» как раз его охраняли, но защита была нужна мне, а не ему. — Иронично подергиваю уголком губ, скользя пальцем по запотевшему от моего дыхания стеклу. — Он был очень хорошо одет, и от него приятно пахло. Он был красив и авторитетно вежлив, его запросто можно было спутать с приличным человеком. С джентльменом. Но я слишком рано открыла для себя гнилой мир мужчин, и тогда уже знала, что ни одному представителю мужского пола верить нельзя, каким бы вежливым он ни был и какими бы сладкими ни были его слова. И я убедилась в своей правоте еще раз, когда «джентльмен» сорвал маску вежливости: он не пытался со мной говорить, обмануть или принудить, как делали остальные, он просто сел передо мной на корточки, достал что-то из внутреннего кармана дорого пальто, и я почувствовала укол, после которого тело обмякло, а глаза закрылись. Но я все еще могла слышать и понимать, что происходит вокруг. Я слышала: они заплатили отцу, а когда тот возмутился, ведь сумма меньше, чем договаривались, «джентльмен» сообщил, что товар испорчен. Позднее я поняла: речь шла о моей разбитой губе от пощечины отца, а еще позднее — что отец продал меня в сексуальное рабство.

Замолчав, я стираю ладонью бессмысленные узоры, которые нарисовала совершенно бессознательно. Кто-то рисует их, разговаривая по телефону, а я — сама с собой.

— Твой отец жив? — раздается пугающе мрачный голос Гораева.

Поднимаю взгляд и вижу его отражение в стекле. Он стоит рядом, и даже так, в нечетком силуэте в окне, замечаю, какие у него глубокие и серьезные глаза. Злость пылает в темноте его зрачков алым пламенем.

— Это имеет значение?

— Да, — короткий жесткий ответ.

Спустив ноги с подоконника, разворачиваюсь к Гораеву и вскидываю подбородок, подпуская его ближе, между своих разведенных коленей.

— Нет. Он умер. Захлебнулся в собственной рвоте.

— Жаль, — произносит он с нескрываемой тихой яростью и проводит костяшками пальцев по моей щеке. — Его голову я бы принес тебе с еще большим удовольствием.

Пустота внутри вдруг покрывается коркой льда. Она трескается, когда я открываю рот и задаю вопрос, на который предпочитаю не знать ответа:

— Ты так часто говоришь об убийстве. Ты… уже делал это?

Уголок его рта слабо дергается. Как бы насмехаясь надо мной.

— Закатайте губу, Эльвира Юрьевна. Вы еще не рассказали, откуда у вас эти шрамы.

Хмыкаю, убирая от лица его пальцы.

— Какой ненасытный. Хочется крови и зрелищ? Не боишься разочароваться?

Глаза Гораева опасно сужаются.

— Хочу всех твоих демонов. Пуганый я.

Он хочет прижаться ко мне, впечататься бедрами, но я не позволяю: кладу ладони ему на грудь и, надавив, отталкиваю. Не сильно, но достаточно, чтобы отдалить его от личного пространства.

Остаться разрешаю только его мужскому аромату, мне он нравится. Как бы парадоксально это ни звучало, мне нравится в нем все, даже то, как он ломает мою уродливую сторону.

— Лучше дай закурить.

Он достает пачку из брюк. Выбивает сигарету, вставляет ее в рот и щелкает зажигалкой, прикуривает, не сводя с меня тяжелого взгляда.

Сделав глубокую затяжку — в тишине особенно слышен хруст табака, — выдыхает дым через нос и сквозь сизую завесу протягивает сигарету мне.

Принимаю, усаживаюсь обратно на подоконник.

— А теперь отойди.

Затягиваюсь, на Гораева больше не смотрю, но его рука появляется в поле моего зрения: он забирает бутылку с подоконника и отходит.

А я по новой обжигаю горло горечью никотина, но эта горечь не сравнится с той, что я выдыхаю из себя: