Никто не произносит ни слова. Мы ждём, ответит ли Гектор или папа продолжит. Оба мужчины шумно дышат, раздувая ноздри, а я вжимаюсь в кресло: от напряжения кажется, что лёгкие вот-вот лопнут.

Я смотрю на нож. С таким же успехом он мог оказаться у Гектора в глазу. Или в горле.

Совсем крошечная часть меня жалеет, что нож не угодил в Эдди.

Папа выжидает ещё минуту, потом опускается в кресло и совершенно спокойным голосом произносит:

— Мы выясним, кто это, и убьём его. Но в моём доме никто не смеет насмехаться надо мной или моей семьёй. Ясно?

Гектор выдёргивает нож из спинки кресла и толкает его по столу обратно.

— Справедливо, Эван. Виноват.

Ближе к извинению от кого-либо из Стюартов я ещё ничего не слышала.

Разговор возобновляется, словно угрозы убийством здесь в порядке вещей. Возможно, в последнее время так оно и есть.

— Если это кто-то из своих, — замечает миссис Смит, — проблема куда серьёзнее.

— Никто здесь не настолько глуп, — добавляет Эдди.

— Неужели? — После слов француза присутствующие обмениваются взглядами.

Подозрения расползаются по комнате.

— Это не я. Я работаю чисто. Всегда так было. — Элиза не из тех, кто станет сидеть и трястись от страха, как я.

Джеймс откидывается на спинку кресла, скрестив руки.

— Смотря что считать чистой работой.

Взгляд Элизы становится острым.

— Тут нечего обсуждать.

О господи. Эти идиоты прямо напрашиваются на ещё один нож. Только в этот раз Элиза не промахнется.

— Не отрицаю, эффектно ты работать умеешь. Но слишком уж любишь показуху.

— За эффектность извиняться не собираюсь, — отвечает она.

Они уже несколько месяцев грызутся, пытаясь друг друга переплюнуть. Утомительно.

— Хватит, — говорит папа. — После свадьбы мы найдём этого ублюдка и порежем на кубики, чтобы другим неповадно было.

Я вздыхаю и сползаю пониже в кресле. Хочется поскорее вернуться наверх и проверить, не сбежал ли мой пленник.



Платье было идеей Элизы.

Тёмно-зелёное, шёлковое, облегающее мои изгибы. Чувствую себя так, будто надела чужое платье. Вырез спереди настолько глубокий, что я всё время подтягиваю ткань, уверенная: все видят мою грудь. А сзади вырез опускается так низко, что я боюсь показать ещё и ложбинку между ягодицами.

Элиза сияет от восторга.

— Ты выглядишь потрясающе, Мэгс. Перестань с ним возиться.

— Я чувствую себя почти голой, чёрт возьми.

Званый ужин уже в самом разгаре. Играет струнный квартет, звенят бокалы. Большинство гостей я узнаю лишь смутно: все безупречно элегантны, словно только что вышли с Сэвил-Роу. Среди незнакомцев попадаются и знакомые лица: друзья отца, деловые партнёры, политики и прочие люди, у которых моральных принципов больше, чем денег.

И тут, словно бог, спускающийся с Олимпа, на лестнице появляется Роман.

В смокинге.

Тёмный смокинг сидит по фигуре и так соблазнительно облегает его мускулистые бёдра, что у меня моментально мокнут трусики. Выглядит он чертовски аппетитно. С каждым его шагом навстречу у меня будто зависает мозг.

Он замечает меня и на полсекунды замирает — как раз настолько, чтобы откровенно похотливым взглядом окинуть меня с головы до ног. Когда он подходит, у меня, кажется, из глаз уже выскакивают мультяшные сердечки.

— Выглядишь восхитительно, принцесса.

Я смеюсь, потому что если не сделаю это, то могу просто растаять и расплыться по ковру.

— Ты и сам не так уж и плох.

Между нами что-то едва заметно меняется. Искра.

Вечер тянется среди тысячи скучных разговоров. В комнате полно людей, и никто толком не знает, с кем можно говорить откровенно.

Роман ведёт меня на танцпол. Музыканты играют хорошо, но прижиматься к Роману ещё приятнее. Мы так близко, что во время разговора я чувствую его дыхание у своего уха. Так близко, что с каждым движением его бёдер граница между притворством и настоящими чувствами всё сильнее размывается. Не могу отрицать, что меня к нему тянет. К мужчине, которого я вырвала из привычной жизни и затащила в свою. К мужчине, который, несмотря ни на что, не смотрит на меня как на сломанную.

Это даже приятно.

А потом вмешивается Эдди.

Он даже не спрашивает разрешения. Просто вклинивается между нами и притягивает меня к себе.

— Теперь моя очередь, — говорит он, и прежде чем я успеваю возразить, он уже ведёт меня по танцполу, крепко прижимая к себе, его пальцы жёстко впиваются мне в спину.

Я напрягаюсь.

— Эдди...

— Расслабься, моя сладкая горошинка, — бормочет он, наклоняясь ближе, словно я сама хотела бы танцевать с ним. — Люди смотрят.

Ну разумеется, смотрят.

— Я не твоя, блядь, сладкая горошинка, Эдди.

Я замечаю Романа. Он стоит в стороне, а Элиза твёрдо упирается ладонью ему в грудь и что-то резко, почти сердито говорит ему на ухо.

Я продолжаю танцевать, потому что скандал может расстроить отца. Хватка Эдди крепнет, и меня мутит, когда он содрогается, прижимаясь ко мне.