Годы службы в правоохранительных органах приносили всё больше разочарований, пока Прагу заполоняли туристы. Все требовали безопасного города, и Яначек делал что мог, но его постоянно распекали — то за отсутствие результатов, то за излишнюю жёсткость.

Вы уж определитесь, возмущался Яначек. Железный порядок. Или хаос.

После случая с группой веселившихся американских студентов несколько лет назад его неоднократно обходили при назначении начальника ÚZSI. Столкнувшись с Яначеком, пьяные, наглые, уверенные в своей безнаказанности молодчики принялись пререкаться. Возмущённый капитан посадил их на ночь в камеру, решив преподать урок.

Как назло, один оказался сыном сенатора США. Тот немедленно позвонил в американское посольство, вне себя от ярости. Парней тут же освободили, а против Яначека подали иск за «превышение полномочий» и «моральный ущерб».

Его карьера так и не оправилась от удара.

Сегодня я покажу американцам, кто здесь хозяин.

Сапёры только что подтвердили, что скоро прибудут, а Яначек уже назначил пресс-конференцию через час. Он представлял фотографии, на которых выводит из бастиона Распятия прославленного гарвардского профессора и ведущего американского учёного — обоих в наручниках.

Сегодня эти двое американцев подвергли людей опасности, сурово объявит он. И всё ради рекламы книги.

Признаться, обвинения Яначека были не совсем правдивыми, но он не сомневался, что ложь останется тайной. Племянник Павел помог замести следы. ÚZSI была братством; здесь понимали: ради соблюдения закона иногда приходится обходить правила. Особенно учитывая возмутительное влияние американского посольства в стране.

Пока Яначек предвкушал близкое торжество справедливости, зазвонил телефон.

Увидев имя звонящей, он самодовольно улыбнулся.

Лёгок на помине. С этой женщиной он сталкивался много раз и всякий раз проигрывал. Но не сегодня.

— Госпожа посол, — ответил Яначек. — Для меня всегда большая честь. — Он и не пытался скрыть сарказм от американского дипломата.

— Капитан Яначек, — сказала посол. — Вы сейчас в бастионе Распятия?

— Именно, — высокомерно отозвался он. — Жду сапёров и намерен взять под стражу как минимум одного американца.

— Атташе Харрис находится рядом со мной, — решительно сказала посол, — и он убеждён, что ни Кэтрин Соломон, ни Роберт Лэнгдон не имеют отношения к установке бомбы.

— Тогда почему госпожа Соломон сопротивляется аресту?

— Капитан Яначек, повторять не стану. В этой ситуации есть обстоятельства, о которых вам ничего не известно…

— К чёрту ваши американские обстоятельства, госпожа посол! Зато мне известно, что у вас нет никаких полномочий в бастионе Распятия и ничто не помешает мне во…

— A DOST! — «ХВАТИТ!» — взорвалась посол. Её выкрик по-чешски потряс Яначека.

Заставив его замолчать, посол продолжила яростным шёпотом.

Она произнесла шесть слов. Только шесть.

Яначек почувствовал себя так, словно его сбил грузовик.

В этот миг всё изменилось.

ГЛАВА 27

Когда лифт, замедляясь, остановился на нижнем уровне, сердце Лэнгдона уже бешено билось. Отчасти — из-за тесной кабины, но главным образом от нарастающего страха за Кэтрин.

Она должна быть где-то здесь…

Двери раздвинулись, и профессор увидел длинный коридор с грубо отёсанными каменными стенами, напоминавшими кладку восьмисотлетней крепости — каковой они, собственно, и были. Резким контрастом служил изящный паркет из морёного дерева, уложенный ёлочкой, и ровные ряды утопленных в потолок светильников с мягким приглушённым светом.

— Кэтрин? — тихо позвал Лэнгдон, выходя из тесного лифта и давая глазам привыкнуть к освещению.

Пока двери закрывались за спиной, он оглядел коридор. Вдоль правой стены располагались пять элегантных деревянных дверей, обрамлённых арочными каменными косяками. Лаборатория скорее напоминала роскошный бутик-отель, чем научный центр.

— Доктор Гесснер?! — позвал он, понимая, что наверху лейтенант Павел его теперь не услышит.

Первая дверь вела в просторный изысканный кабинет с каменными стенами, пушистым ковром и высокими шкафами. На столе стояли два компьютера и обычный телефон, громоздились бумаги. По-видимому, здесь Гесснер и занималась настоящей работой.

— Есть кто-нибудь? — позвал он, заглянув в соседний кабинет, поменьше. Стол украшали фотографии, искусственное растение и ярко-розовая бутылка с надписью Пей воду! Лэнгдон понятия не имел, что это значит, но узнал кириллицу и вспомнил, что Гесснер говорила о своей русской лаборантке.

Выйдя из кабинета помощницы, он двинулся к следующей двери, на которой был знак, не сразу ему знакомый.