Разговор с Прагой вышел коротким: Лэнгдон не хотел долго беседовать по телефону. Он заверил редактора, что они с Кэтрин в безопасности, и сообщил, что по пути домой подумывают остановиться в Нью-Йорке, чтобы лично обсудить всё случившееся с рукописью.

Обсуждать почти нечего, — горестно признал редактор. Даже если Кэтрин решится целиком переписать книгу, ЦРУ наверняка найдёт что на это сказать. Потеря проекта стала для Фаукмана тяжёлым профессиональным ударом, и всё же его утешало, что Роберт и Кэтрин целы.

Приближаясь к площади Колумба, Фаукман почувствовал землистый аромат кофе тёмной обжарки и завернул в самый оживлённый Starbucks города. Если какой-то день и заслуживал дополнительной порции кофеина по дороге домой, то этот.

Прости, Роберт, — мысленно сказал он, делая заказ.

Гарвардский профессор давно бойкотировал Starbucks за «возмутительное злоупотребление классическим символом», как он выражался.

Фаукман усмехнулся, глядя на знакомый логотип, красовавшийся на каждом стаканчике в заведении.

— У старбаксовской русалки, — возмущался Лэнгдон, — два хвоста! Значит, это вовсе не русалка, а сирена — злая обольстительница, заманивающая моряков на погибель, к кораблекрушению и в конце концов к смерти! Я не могу доверять корпорации, которой даже не пришло в голову изучить иконографию, прежде чем украшать стаканы с фраппучино изображением смертоносного морского чудовища…

Доверься знатоку символов — он испортит тебе даже хороший кофе, — подумал Фаукман, без малейших угрызений совести делая первый божественный глоток самого сливочного флэт-уайта в городе. Затем поднял воротник старомодного серого бушлата, вышел на улицу и направился домой.

ГЛАВА 131

Паря в темноте, Роберт Лэнгдон завис высоко над Прагой. Далеко внизу он видел Карлов мост: газовые фонари мерцали, словно жемчужные нити, протянутые над чёрной рекой. Невесомый, отрешённый, профессор плыл вниз по течению, миновал водослив, не испытывая ничего, кроме лёгкого раздражения от доносящегося издалека стука. Стук усиливался, и вдруг гравитация схватила его, потащив вниз. Лэнгдон в ужасе падал всё быстрее, навстречу ледяной реке… пока не разбил зеркальную гладь воды.

Вздрогнув, он проснулся и сел на кровати, удивлённый тем, что не распознал сон. Непостижимый парадокс человеческого мозга: оказавшись в заведомо невозможной ситуации, он принимает её как реальность, не замечает несоответствий и даже не подозревает, что всё это происходит не на самом деле.

Адреналин после сна прогнал дремоту, и Лэнгдон оглядел тёмный номер. Всё было тихо, слышалось лишь ровное дыхание Кэтрин рядом. В воздухе витал её экзотический аромат. Лэнгдон ещё помнил роскошную гладкость ткани, в которую она была одета, когда присела на край кровати и прошептала: «Простите, что разбудила вас, профессор…»

Приятное послевкусие близости всё ещё не прошло.

Доктор Соломон, можете будить меня так в любое время.

Он тихо выбрался из постели, накинул халат и прошёл в гостиную люкса. К своему огорчению, на высоких напольных часах увидел, что едва перевалило за девять вечера.

Я почти совсем не поспал.

Он выглянул в эркерное окно и понял, что странный сон вполне объясним. Мозг, вероятно, всё ещё пытался переработать ужас после отчаянного прыжка из этого самого окна в ледяную воду. Сновидения всегда завораживали Лэнгдона, и сегодня он был поражён, когда Кэтрин объявила, что выяснила, чем они вызываются.

Невероятно, но её эксперименты показали, что мозг во время сна со сновидениями похож на мозг умирающего человека. В обоих случаях уровень ГАМК резко падает, фильтры мозга ослабевают, открывая доступ к более широким потокам информации. Наплыв неотфильтрованных данных объясняет, почему сны представляют собой нелогичную мешанину образов и мыслей. Кроме того, становится ясно, почему даже самые яркие сны начинают исчезать буквально через секунды после пробуждения, как бы отчаянно мы ни старались их удержать. Мозг возвращается в обычное состояние, уровень ГАМК повышается, фильтры включаются снова… очищая сознание от лишних сведений и вновь регулируя наше восприятие действительности.

Умирать во многом похоже на то, как видеть сон, объясняла Кэтрин. Во сне мы часто чувствуем себя невесомыми существами без массы, способными проходить сквозь препятствия, летать и мгновенно перемещаться, — по сути, становимся сознанием без телесной оболочки. Тело бардо, — подумал Лэнгдон, вспомнив описание в «Тибетской книге мёртвых». Во многих культурах сновидческое тело почитали как священное, поскольку считалось, что оно способно свободно пересекать границу между жизнью и смертью.

Когда сознание освобождается от привязи, его возможности восприятия возрастают.

Лэнгдон всё ещё стоял у окна, когда во всём люксе одновременно зазвонили телефоны. Он бросился к аппарату в гостиной и поднял трубку, надеясь, что звонок не разбудил Кэтрин.