Профессор не ожидал увидеть скульптуру во время нынешней поездки в Прагу, однако вот она промелькнула за окном посольского автомобиля, когда они мчались по улице Уезд. Он обратил бы на неё внимание Кэтрин, но та уже спала у него на плече, щекоча щёку мягкими растрепавшимися волосами.

Высадив посла у здания дипмиссии, сержант Кербл теперь вёз их на юг вдоль Петршинских садов — в отель «Четыре сезона», где они наконец смогут отдохнуть. Когда машина свернула налево на мост Легионов, Лэнгдон прикрыл глаза и прислушался к ровному дыханию Кэтрин, находя утешение в этом звуке… звуке жизни.

Сегодня мысль о смерти преследовала его повсюду — не только в разговорах, но и в самой действительности. Он едва не замёрз насмерть в водах Влтавы, потом попал под выстрелы Павела и чудом выбрался из «Порога».

Удивительно, но за последний год всё, что он узнал от Кэтрин о сознании, существенно изменило его отношение к смерти… заметно ослабило страх перед старостью и неизбежным концом. Если нелокальная модель сознания Кэтрин верна, из неё логически следовало, что какая-то часть Лэнгдона — его сущность, душа, разум — переживёт гибель тела и продолжит существование.

Проверять это я не спешу, — подумал он, наслаждаясь теплом её головы на своём плече.

Вчера на прогулке по Вышеграду им попался необычайно мрачный реликварий с человеческой лопаткой — якобы святого Валентина. Тогда Кэтрин удивила его вопросом, обманчиво простым: Как ты определяешь смерть?

Никогда не задумываясь о смерти в буквальном смысле, Лэнгдон растерялся и выдал слабое определение по кругу, которое сам ни за что не принял бы от студента: Смерть — это отсутствие жизни.

К удивлению профессора, Кэтрин сказала, что ответ весьма близок к официальному медицинскому определению: Необратимое прекращение работы всех клеток. А затем заявила, что официальное определение ошибочно на все сто процентов.

— Смерть, — объяснила она, — не имеет отношения к физическому телу. Мы определяем смерть через сознание. Представь человека с необратимой смертью мозга, не реагирующего ни на что, которого поддерживают на аппаратах. Технически его тело ещё живо, однако мы спокойно отключаем аппаратуру. Без сознания человеческое тело для нас по сути мертво… даже если физические функции безупречно поддерживаются.

Верно, — понял Лэнгдон.

— И обратное столь же верно, — продолжала Кэтрин. — Парализованный человек в инвалидной коляске, утративший способность двигать всем телом, но сохранивший сознание, несомненно жив. Стивен Хокинг по существу был разумом без тела. Представь, если бы кто-то предложил отключить его от аппаратуры!

Лэнгдон никогда не слышал, чтобы эту мысль формулировали именно так.

— Роберт, — закончила она, — мы больше не можем отрицать растущий объём доказательств того, что сознание способно существовать вне тела… за пределами мозга. Пришло время полностью пересмотреть определение сознания… а значит, полностью переосмыслить и смерть!

Лэнгдон надеялся, что она права и смерть не настолько окончательна, как принято считать. Из глубин памяти поднялось древнее учение Асклепия:

Слишком многие боятся смерти и считают её худшим бедствием, какое только может с ними случиться, — не ведая, о чём говорят. Смерть наступает как освобождение от истощённого тела… И подобно тому как тело покидает материнское чрево, когда созреет в нём, так и душа покидает тело, когда достигнет совершенства.

Будучи юным студентом, изучавшим сравнительное религиоведение, Лэнгдон поражался всеобщности обещаний перерождения и жизни после смерти: единственному неизменному заверению, которое давала каждая религиозная традиция, выдержавшая испытание временем. Он всегда видел в этой общей черте пример дарвиновского «выживания наиболее приспособленных». Сохранились только те религии, которые предлагали избавление от величайшего человеческого страха.

Но более духовная сторона его натуры порой задавалась вопросом: возможно, извечное обещание вечной жизни на самом деле старше религии… и уходит корнями в утраченную мудрость предков, живших во времена, когда человеческий разум был ещё достаточно свободен от суеты, чтобы постигать глубочайшие истины мироздания.

Подумаю об этом в другой раз, — решил он, когда машина притормозила у «Четырёх сезонов».

— Эй, соня, — прошептал он Кэтрин. — Мы приехали.

Фаукман схватил трубку. — Алло?!

— Джонас, это Роберт, — прозвучал знакомый густой баритон. — Только что вернулся в отель. Управляющий сказал, что ты всё время звонишь.

— Ещё как! — воскликнул Фаукман. — Взрыв в Праге! Я волно…

— Извини, с нами обоими всё в порядке.

Фаукман облегчённо выдохнул. — Знаешь, Роберт, большинство авторов заставляют меня нервничать, сдавая рукописи с опозданием, а у тебя есть отвратительная привычка…

— Спасибо за беспокойство, — со смехом отозвался Лэнгдон, — но я был далеко от места взрыва.