Лэнгдон задумался, что она почувствует, когда узнает сложную правду об убийце Харриса. Женщина, которую вы приказали Харрису соблазнить, в каком-то странном смысле сама его и убила.

— Защитник Саши, — сказала Кэтрин. — Её «ангел-хранитель», как вы выразились. Вы выяснили, кто он?

— Не окончательно, — ответила Нагель. — На видео он появляется лишь мельком и скрывает внешность, но у меня есть серьёзное предположение.

Лэнгдон и Кэтрин удивлённо переглянулись.

— Мужчина, пытавший Гесснер на записи, говорил с русским акцентом, — продолжала посол. — Он сказал, что наказывает её за предательство Сашиного доверия. Но в его ярости чувствовалось что-то личное… словно он сам был подопытным в «Пороге».

Так и было, — подумал Лэнгдон. В известном смысле он был пациентом номер три. Профессор не до конца понимал сложности диссоциативного расстройства идентичности, но, судя по всему, какие бы процедуры Гесснер ни проводила с Сашей, её альтер мог переживать их вместо неё — особенно если он стремился защитить её и принимал на себя болезненные эпизоды жизни. Как объяснила Кэтрин, доминирующий альтер мог управлять тем, какая личность в каждый момент остаётся в сознании и занимает передний план.

— Директор сообщил мне, — продолжала Нагель, — что первым испытуемым «Порога» был тоже русский, доставленный из того же учреждения, что и Саша. Его звали Дмитрий Сысевич. Финч утверждал, что тот умер во время программы, но директор сказал, что не видел подтверждения его смерти. Не исключено, что Финч почему-то солгал.

Финч не лгал, — знал Лэнгдон. Дмитрий мёртв. Мы видели его медицинскую карту.

— Судя по видео, — с сожалением проговорила Нагель, — мы с директором пришли к выводу, что Дмитрий Сысевич каким-то образом выжил и вернулся мстить.

Наступило неловкое молчание. Лэнгдон взглянул на Кэтрин, и их глаза встретились. Оба понимали, что следует сделать. Послу пора узнать правду.

— Госпожа посол, — сказал Лэнгдон, поворачиваясь к ней. — Человек, которого вы видели убивающим Гесснер… это был не Дмитрий Сысевич.

ГЛАВА 126

Посол Нагель не знала, сколько времени прошло, когда они вышли обратно сквозь Сталактитовую стену. Час? Два? Вальдштейнский сад уже утонул во мраке, а тени словно таили холодное предостережение.

Она всё ещё не оправилась от рассказа Лэнгдона о Саше. Нагель понимала, что рано или поздно сумеет принять правду разумом… но боялась, что один факт навсегда останется ножом в сердце.

Майкла Харриса убила… Саша.

— Вы должны помнить, — настаивала Кэтрин, — что Майкла убила не Саша. Она любила его. Думайте о них как о двух людях.

И всё же это известие обрушило на Нагель новую волну сокрушительной вины. Как хотелось попросить прощения и у Майкла, и у Саши… но обоих уже не было в живых.

Даже Вальдштейнский сад теперь казался ей безжизненным: розовые кусты укутали мешковиной, пруд осушили на зиму. Нагель сомневалась, что весной увидит его ежегодное возрождение. Несколько часов назад в её руках оказалось достаточно политических рычагов, чтобы поступать как угодно, — и оставаться американским послом в Праге она больше не собиралась.

Меня вообще не должно было здесь быть, — подумала она. Меня прислали как марионетку.

Вероятно, она подождёт месяц, поможет посольству преодолеть кризис, а затем подаст в отставку. Что делать дальше, она не представляла, но чувствовала, что в ней ещё остались силы бороться… и многое, что она может дать людям.

Сейчас её прежде всего беспокоило, как вернуть флешку, которую Скотт Кербл ловко вынес из посольства в коробке с вещами Даны. Скоро он должен был заехать в её квартиру и забрать накопитель.

У выхода из сада Нагель оглянулась на шедших следом Лэнгдона и Соломон: они негромко разговаривали. Оба, несомненно, были совершенно измучены и нуждались во сне.

— Я отвезу их в отель, — сказал Кербл, словно прочитав её мысли. — Сразу после того, как доставлю вас в посольство.

Они вышли под свет фонарей, и Нагель поняла, что больше всего будет скучать именно по Керблу. — Скотт, — тихо сказала она, — я прекрасно понимаю, как сильно вы сегодня ради меня рисковали… и очень ценю вашу преданность.

Морской пехотинец одарил её редкой улыбкой и коснулся козырька фуражки. — А я — вашу.

ГЛАВА 127

Самым тревожным и сильным произведением искусства во всей Европе Лэнгдон давно считал мемориал «Жертвы коммунизма»: шесть бронзовых мужчин в натуральную величину спускаются по широкой бетонной лестнице. Все они истощены, бородаты и стоят на разных ступенях. Жутко то, что перед зрителем один и тот же человек… но с каждой ступенью его тело всё больше разрушается: у одного нет руки, у другого половины головы, у третьего зияет провал в груди.

Непокорность и стойкость — таков был, насколько помнил Лэнгдон, замысел художника. Каковы бы ни были страдания, этот человек всё ещё стоит на ногах.