Ему показалось, что скорость увеличилась. Он приближался к ночной стороне. Пронизывающий холод мучил его, хотя встроенный обогрев работал на пределе. Чтобы подкрепиться, Жа проглотил несколько сверхконцентрированных питательных таблеток и выпил немного дринила.

Вскоре его окутала кромешная тьма. Он отключил солнцезащитный светофильтр, но лучше видеть не стал. Включил прожектор, чтобы различить хотя бы собственные вытянутые руки, хоть за что-нибудь зацепиться взглядом. До Луны было слишком далеко: луч не мог осветить ничего другого.

Вскоре он погасил свет, попытался ни о чём не думать и покорно предался ожиданию. Далеко-далеко по сторонам звёзды походили на нечеловеческие глаза, подстерегавшие его близкую смерть.

Прошла целая вечность, разорванная провалами в дремоту и кошмарами. Наконец в голубоватом сиянии взошла Земля. Он приободрился. Вскоре показался весь шар. С жадностью всматривался Жа в одну точку на огромном глобусе.

«Сталев! Там моя мать. Там мои друзья».

Потом вспомнил: для большинства людей на Земле он преступник. Это показалось чудовищно несправедливым. Всё пережитое так измотало его душу, что захотелось расплакаться, как ребёнку.

Свет Земли заливал спутник, позволяя хорошо различать рельеф. И тут Жа с ужасом обнаружил, насколько возросла скорость. Он понял: будет мчаться вокруг Луны всё быстрее и быстрее, опускаясь всё ниже, а последний удар разнесёт его в пыль. Затормозить нечем — сопла не работают.

Впрочем, пожалуй, это лучше, чем страшная смерть в том странствующем гробу, которым вскоре станет скафандр.

* * *

Сколько раз он обогнул Луну? Сколько раз на этих адских витках переходил из нестерпимого зноя солнечной стороны в лютый холод ночи? Он не смог бы сказать.

Теперь он падал. Падал стоя, ногами вперёд, увлекаемый тяжестью бесполезных сопел. Поверхность приближалась, приближалась, приближалась.

Луна, с Земли казавшаяся почти гладкой, предстала перед ним дантовским видением: пики, ущелья, глубокие разломы. Из космической бездны он летел прямо на огромную ослепительно-белую гору. Невероятно острый, слегка загнутый пик, словно колпак, торчал в чернильно-чёрном небе.

И вдруг отчаяние подсказало выход.

Он развёл ноги и с силой ударил пяткой о пятку.

Чудо свершилось. Маленькая медная деталь, застрявшая в двигателе из-за окисления, сдвинулась на несколько сантиметров, и правое сопло извергло длинное красное пламя. Скафандр содрогнулся от сильного толчка, но падение замедлилось.

Жа проклял себя за то, что додумался слишком поздно. Поверхность стремительно неслась навстречу, а скорость оставалась огромной. Через две долгие минуты сопло погасло. Напрасно он снова бил пятками, отчаянно лягался — двигатель не отзывался.

Тогда он выгнулся назад, чтобы в последний раз увидеть Землю над собой.

ГЛАВА V

Ожидаемый удар оказался едва ощутимым.

Жа окружил оглушительный треск, словно он прорывался сквозь тысячи обручей, затянутых бумагой и поставленных один за другим. Шум кипящей воды, усиленный в миллиард раз.

Падение продолжалось с добрую минуту в полной темноте. Наконец грохот начал стихать, а затем всё остановилось.

Некоторое время Жа гадал, не умер ли он. Может быть, вот это и есть смерть? Ещё бы! Он собственными глазами видел, как молнией несётся в склон горы. Потом этот страшный грохот. А теперь — такой покой.

Он осторожно ощупал пространство вокруг. Со всех сторон его обволакивала упругая масса. Внезапно вспомнив о прожекторе, он поспешно включил его.

Открывшееся зрелище вызвало нелепую мысль:

«Я внутри головки сыра».

При всей своей глупости мысль была довольно точной. Он целиком погрузился в вещество, пронизанное пузырями величиной от горошины до футбольного мяча. Лежал на спине; попытался сесть, но откинулся обратно — пористая масса со всех сторон упруго удерживала его.

Он полежал немного, затем беззвучно рассмеялся. Всё вокруг задрожало. Измученные нервы сдали, смех становился всё сильнее, уже причинял боль, а он повторял про себя:

«Как же удобно лежать в головке сыра!»

Судорожные всхлипы сотрясали целые ярусы пузырей.

Наконец он успокоился и выпустил выдвижной клинок из правой скафандровой рукавицы. Рассёк вещество вокруг настолько, чтобы встать, и медленно двинулся вверх, прорубая над собой грубое подобие шахты. Снова улыбнулся, вспомнив про сыр, и решил, что точнее было бы назвать окружающую массу губкой — необыкновенно лёгкой и мягкой.

Он старался держаться следов собственного падения. Это было трудно: огромная губчатая толща мгновенно смыкала за ним свои раны. К тому же подъём страшно изматывал. Жа использовал пузыри как ступени, но ноги проваливались в них до середины голени. Девять десятых усилий уходило на то, чтобы утрамбовать под собой срезанные обломки. За четверть часа он поднимался едва на метр.