Слух обогнал его по рядам, и у следующей лавки Больда встретили уже распахнутые настежь двери. Двое подмастерьев выносили платья прямо на улицу и развешивали на жердях у входа, чтобы ему не пришлось лезть внутрь, а сама хозяйка топталась рядом и комкала передник. Шьет она, судя по вывеске с золочеными ножницами, для самой знати.

Розового среди вынесенного не было, и Больд уже собрался идти дальше, но портниха, помявшись, призналась, что одно готовое платье тонкой работы у нее все-таки есть. Шили его на заказ какой-то госпоже, которую потом выселили из города, и выкупить его та не успела. Только на улицу его выносить нельзя, грязь, пыль, и Больд полез в лавку.

Висело оно в глубине, на болванке, и Больд, увидев его, замер. Нежно-розовое, с оборками по подолу, оно чуть колышется от сквозняка, а оттенком совпадает с цветами на его собственном дереве. Представил Больд в нем Дагну, и в носу у него защипало, пришлось шмыгнуть.

— Сколько? — сглотнул он.

Портниха назвала цену, и считала она в золотых, а мешочек на поясе за дорогу отощал, тут серебряк, там еще один, а ломалось у Больда, по правде сказать, почти на каждом шагу. На такое там не наберется, это он понял, даже не развязывая узла.

— А я бревна таскать могу, — с надеждой предложил он. — Много. Хоть все.

Портниха побелела и вжалась в стену, а подмастерья, похоже, приготовились бежать.

Больд остался стоять посреди лавки и крепко призадумался, а размышляет он всегда основательно, с сопением, и от него на прилавке подпрыгивают иголки, а катушки с нитками одна за другой разбегаются к краю. Где бы раздобыть золота, да побыстрее? Может, в городе кому подсобить надо, возят у них без продыху...

Додумать Больд не успел, у дверей лязгнуло, и в лавку сунулись алебарды, а следом за ними и стражники, целый наряд с десятником во главе.

— Ты, здоровый! — десятник выставил алебарду перед собой, но острием целил Больду в пряжку, выше не выходило. — Бумаги есть?

Больд вытащил из-за пазухи клочок от писаря, и десятник, едва глянув в него, побагровел.

— Цель — платье, — процедил он. — Ага. Ходишь, значит, по рядам, выспрашиваешь размеры, а баба у тебя, мне доложили, ростом тебе до пупа. Серебром швыряешься. А у нас тут девчонок украсть пытались, слыхал?

— Не слыхал, — признался Больд.

— Вот и узнаешь. Пройдешь с нами.

Кандалы на Больда не налезли, сколько десятник их ни вертел так и эдак, даже попробовал защелкнуть на двух пальцах сразу, но и там не сошлось.

Тогда раздобыли веревку и обмотали Больду запястья в три слоя, а он, чтобы показать, что всё понимает, кивнул, и путы от этого лопнули.

Десятник помолчал, глядя на обрывки, и устало потер лицо.

— Идешь сам, понял?

— Понял! — обрадовался Больд.

Так и пошли, впереди Больд, за ним наряд, и конвой из него вышел образцовый, сам у прохожих дорогу спрашивает, а если стражники отстают, оборачивается и поторапливает, давайте, мол, мужики, а то заждутся. Один из караульных зацепился сапогом за бревно у очередной кучи и чуть не растянулся, но Больд, ухватив его за шиворот, поставил на ноги и даже отряхнул.

Народ высыпал поглазеть, и Больд всем кивал и здоровался, он и медведям в лесу «здрасьте» говорит, а уж людям и подавно.

— Гляди, ведут! — пискнули из толпы.

— Да кто кого ведет-то? — засомневался рядом мужик с мешком на плече, разглядывая процессию.

В караулку Больд втиснулся пригнувшись, плечами вперед, и макушкой все равно собрал паутину со всех балок.

Лавка у окна стояла хлипкая, на четырех тонких ножках, и опускался на нее Больд так осторожно, что сам себе удивился, казенное ведь, ломать нельзя. Сел он вполвеса, упираясь ногами в пол, и та к общему изумлению выдержала.

— Имя? — десятник уселся напротив и подал знак писарю, который уже разложил перед собой бумагу.

— Больд.

— Откуда?

— Из Порога, — Больд хотел показать рукой, где это, но вспомнил про лавку и не шелохнулся.

— Зачем платье?

— Жениться, — Больд порозовел от удовольствия.

— Легенда, — пробормотал писарь и что-то подчеркнул.

Что это значит Больд не понял, но слово красивое, и он заулыбался еще шире, улыбки ему не жалко.

— Чей размер выспрашивал? — десятник подался вперед.

— Так Дагнин же. Вот досюда она мне, — и Больд показал ладонью к середине груди. — Ну, или досюда, не знаю…

Писарь проследил за его рукой, оценил высоту и почему-то нервно сглотнул.

— Чем промышляешь? — нахмурился десятник.

— Эмм... — Больд поскреб затылок. — Ну, хожу, ржу над статуей иногда. Могу лес валить, кстати! — воодушевился он. — За него знаешь как платят! Но еще могу сломать что-то, хотя обычно не нарочно.

— Промысел... ломаю, — проговорил писарь, выводя буквы, и перо у него заскрипело.

— Откуда серебро? — десятник хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Только не ври мне про лес!

— Рей заплатил, — бесхитростно выложил Больд.

— Нанят... неким... Реем, — пробубнил писарь, не отрываясь от бумаги.

— Благородный? — подозрительно уточнил десятник.