К писарю Больд, ясное дело, пошел первым, место-то он занял еще с вечера, все видели. За столиком у ворот, с дощечкой и пером, сидел носатый человечек и при виде Больда чуть не свалился с табурета.

— Цель визита?

— Платье, — просиял Больд. — Вот примерно на такой рост.

Ладонь он поставил где-то на уровне живота, а потом, подумав, поднял чуть выше.

— Гм... — прищурился человечек. — Так и записать?

— Ну, можешь не записывать, — пожал плечами Больд. — Кстати, а где у вас тут платья продаются? И почем? Проводишь?

— Я на службе, — попятился тот вместе с табуретом.

Записал он все-таки, черкнул пару слов на обрывке бумаги и шлепнул печать, а потом протянул его Больду, держа за самый уголок, чтобы ни в коем случае не коснуться. Больд спрятал его за пазуху, раз дали, так надо.

Город за воротами гремит на все лады, по улицам ползут груженные бревнами телеги, а из кузнечного ряда несется такой звон, что Дагна бы заслушалась. На стенах с утра стучат топоры, и у Больда так и чешутся руки залезть туда и помочь.

Дома тут и правда пошли каменные, в два, а то и в три этажа, и Больд на всякий случай старался ни к одному не прислоняться.

Перед самым его носом распахнулось окно, и высунувшаяся по пояс тетка принялась на всю округу костерить мужа, который внизу волок на плече доски и старательно ничего не слышал.

Главная улица широкая и тянется к самой середине города, да вот пройти по ней оказалось не так-то просто. Поперек нее через каждые полсотни шагов навалены кучи и чего там только нет, бревна вперемешку со снятыми с петель дверями, а на верхушке одной красуется чей-то сундук. В узких проходах между ними пробираться приходится по одному.

Больд от такого зрелища загрустил, богато же тут люди живут, раз столько добра бросили посреди дороги. Бревна вон какие, хоть сейчас на сруб, а пройти теперь никому, ни телеге, ни бабе с коромыслом.

Мальчишки увязались за ним еще от ворот и вскоре пристроились сзади цепочкой, топая в ногу изо всех сил. Заметил их Больд, только когда обернулся, и шаг нарочно укоротил, чтобы свита не отставала.

На углу Больда окликнул дозор, и старший, развернув бумагу, взялся сверять, водя пальцем по строчкам.

— Одет в черное, — вполголоса зачитал он, мельком оглядев Больда. — Нет... Ходит бесшумно...

А следы Больд оставлял в грязи такие, что впору поросят купать, и стражник тоскливо вздохнул.

— Иди, — отпустил он Больда с такой досадой, что сразу видно, поймать ему хочется хоть кого-нибудь.

У следующей кучи двое красных от натуги работяг волокли бревно, а оно у них то и дело выворачивалось и норовило укатиться. Больд перехватил его одной рукой.

— Куда класть?

Работяги указали подбородками наверх, и Больд пристроил ношу куда велели, поправив, чтоб лежала ровно. Оглянулся он уже за углом, а те всё стояли согнувшись, с опустевшими руками, и смотрели ему вслед.

До торговых рядов мальчишки довели его без всяких расспросов, и начал Больд с суконного. В лавку он протискивался боком и на вдохе, подобрав пузо до самого хребта, но косяк все равно хрустнул, и Больд, виновато крякнув, выудил из мешочка серебряк и положил на прилавок.

— Платье, — объявил он. — Розовое.

Старик-хозяин с мерной палкой в руке скорбно перевел взгляд с двери на серебряк.

— Так тут ткань, отрезы, — он неуверенно похлопал по ближней штуке сукна. — А платье из нее шьют.

— А долго шить?

— Недели две, — прикинул старик.

Столько Больд тянуть никак не может, Дагна ведь ждет, она и так, поди, уже извелась, нет, полмесяца не годится. Он вежливо раскланялся и выбрался из лавки задом, а косяк хрустнул еще раз, теперь уже, кажется, в другом месте.

По соседству торговала скупщица господского добра, и у нее Больд растерялся. Знать из города, говорят, повыгоняли, и в таких лавках теперь всё висит гроздьями, шубы рядом с платьями, посуда и даже мебель.

— Мне розовое, — попросил Больд, на этот раз протиснувшись в дверь без потерь.

Дородная торговка в кружевном чепце сдернула с крюка платье и встряхнула его перед ним.

— Бордовое! — она любовно погладила бархат. — Господское, ни разу не надеванное.

Больд только сморщил нос.

— Красное? — она тут же сменила товар. — Шелк!

— Не, — Больд помялся, подбирая слова. — Розовое. Ну, как пятачок у свиньи, только понежнее.

Торговка обиделась не то за себя, не то за бархат, и следующие платья показывала уже молча, поджав губы в ниточку.

Нашлось у нее и розовое, но одно-единственное и такое крохотное, что Больд подцепил его двумя пальцами и озадаченно разглядывал на свет. Дагне оно разве что на руку налезет, да и то не на всю, и он повесил находку на место.