— Про это не скажу, а мне вообще за день работы столько заплатили, — добродушно сообщил он и тряхнул серебро, чтобы звякнуло.

Над очередью пронесся завистливый вздох, а кто-то от неожиданности сел прямо в грязь. Уточнять Больд не стал, что за тот день свалил леса на целый квадратный килохорг, зачем людям голову забивать.

— Заливаешь! — выкрикнул тощий, и его тут же подхватили.

— Не платят столько! Нигде не платят!

— Ограбил, поди, кого, — уверенно закивал сосед в облезлой шапке.

Больд от таких слов расстроился и шагнул к крикуну поближе, хотел узнать, откуда такие мысли. Тот шарахнулся и уперся спиной в очередь, и обвинения у него сразу кончились, а соседа в шапке рядом уже не оказалось.

— Ну, может, и платят, — забормотал тощий. — А Порог этот далеко?

— Да не, — Больд беспечно махнул лапищей в сторону леса. — За денек добежать можно.

Тощий прикинул что-то на пальцах и покосился на Больдовы ноги, после чего вопросов у него больше не нашлось.

На третьем проходе досматривать его уже не стали, молва по лагерю бежит быстрее любого Больда, и стражник замахал фонарем еще издали.

— Это который за платьем? Проходи давай, проходи!

Тем временем совсем стемнело, и дальше пробираться пришлось почти на ощупь. Тропки между шатрами и шалашами узкие, двоим не разойтись, а Больд и один-то еле влезает, так что ступал он осторожно, высоко задирая ноги над растяжками, а когда какую-нибудь все-таки цеплял, шепотом просил прощения.

У костров еще сидят, кто кашу доедает, кто сушит портянки, а детей уже уложили, и из-под рогож доносится сонное посапывание. Стены отсюда видать куда лучше, и факелы на гребне мигают уже среди звезд. Больд загляделся, разинув рот, и под ноги смотреть перестал. Это ж сколько камня, а кто-то ведь его клал, ряд за рядом, и ни разу не сбился, Хоргу бы тут понравилось.

В этот миг что-то сухо щелкнуло, причем сразу в нескольких местах, следом протяжно затрещало, и Больд спохватился. Шатер, на который он наступил, сложился под сапогом вместе с колышками, а из-под рогожи донеслась приглушенная ругань.

— Ой... — Больд поспешно убрал ногу. — Оно само...

Куча заходила ходуном, и из нее, расшвыривая обломки палок, полез мужичок, засучивая рукава.

— Да я тебе!.. — начал он, выпрямляясь, и с разгону уткнулся лбом Больду в пупок.

Мужичок замер и стал понемногу запрокидывать голову, а Больд всё не кончался, и чем выше тот смотрел, тем меньше у него оставалось запала.

— Да ничего, — выдохнул он и пригладил вздыбленные вихры. — Починю.

— Да давай помогу хоть, чего уж, — Больд уже наклонился за рогожей.

— Не-не, не надо! — мужичок вцепился в свое добро обеими руками. — Я сам. Ты это... иди вон к огню, погрейся. Посиди там. Тихонько.

Костер горел у соседнего шатра, и место у огня Больду уступили, хоть и не сразу, сперва всем кругом прикидывали, куда бы его пристроить, чтобы никого не придавил. Больд уселся подальше от углей и прикрыл глаза, вытянув ноги. Тепло забирается под рубаху, а у костра неторопливо текут разговоры, и слушать их одно удовольствие, особенно когда никуда не надо бежать.

— А на севере-то, слыхали? — дядька в лисьем треухе подбросил в огонь сучок и обвел всех значительным взглядом. — Чудище объявилось! Сам слышал, переправу разрушил!

— Да какой там разрушил? — тут же перебил его сосед с подвязанной щекой. — Баржу сожрал! Мой свояк сам там видел, он мне и рассказывал. Землю перекопал, берег обрушил, ужас что творилось!

— Ужас какой, — запричитал Больд, приоткрыв один глаз, и сидевшие рядом вздрогнули. — Страсти какие! Представляете, я же сам недавно там шел, через эту переправу! Хорошо хоть с чудищем разминулись, чудо, не иначе!

У костра ему дружно посочувствовали, а старушка в двух платках пошарила в корзинке и сунула ему пирожок.

— Покушай, бедненький, — вздохнула она и погладила его по коленке. — Повезло тебе, страстей каких натерпелся, сердешный.

Угощение попалось еще теплое, с капустой, и Больд проглотил его в один укус, а от его благодарностей бабка смутилась и закуталась в платки по самые глаза. Дагна, конечно, кормит сытнее, но и такие пирожки ничего, а уж от души-то как дали.

— Это еще что, — не унимался дядька, которому так и не дали договорить. — Оно потом и речных разогнало, тех, что с кортиками у переправы сидели. Так кое-кто из них, слыхал, до самого Северана в одном сапоге драпал.

— В разноцветном? — оживился с той стороны костра мужик с заплатами на локтях.

— А ты почем знаешь?

— Так он с меня на той переправе два серебряка содрал, — злорадно хмыкнул тот. — Сапоги-то я запомнил.

Кругом засмеялись, и обладатель подвязанной щеки тоже не захотел отставать.

— Свояк говорит, оно и перину сожрало, — припомнил он. — Пух потом над рекой до самого вечера летал.

— Перину-то зачем? — изумилась молодуха с ребенком на руках.

— Видать, мягкое любит, — рассудил первый рассказчик.