Вот, значит, за что двенадцать процентов… Ну да, как-никак первый излом, который не нашли, а сделали. До сих пор они мне попадались только готовыми, а этот протоптан у меня на глазах, пусть и не моими ногами. Полтора дня плита лупила по пню и своего добилась.

А к молоту у меня подведены все двадцать жил, и теперь, когда излом готов, всё это уходит прямиком в удар, так что пень расплатился за мою жадность в одиночку.

Теперь у меня есть колотушка с секретом, только применять ее пока некуда, кроме как наковальни калечить.

Чтобы рассмотреть излом получше, я прогнал через плиту Основы побольше, и он проступил целиком, веерком от крохотной дужки у самого края до широкой, и дома точно такой светился в углу каждого телефона, когда тот ловил сеть.

— Смотри, — я поманил короля поближе, хотя разглядеть он там ничего не мог. — Похоже, при ударе эти дуги схлопываются и пропускают толчок.

Король старательно кивнул, а дед только хмыкнул, и у меня закралось подозрение, что из них двоих в изломах смыслит как раз не король.

Как наносить другие изломы, я понятия не имею, в лосиных рогах они ветвятся зигзагом, а в короне их столько и так всё переплетено, что я там и половины не разобрал.

Настраивать тут придется многое, и для начала молоту хватит двух-трех жил вместо двадцати. Да и рычаг ему нужен со ступенями, а не просто вкл и выкл, чтобы подключать их по паре и бить ровно с той силой, какая требуется. Обмозгую на досуге, сейчас не до того.

Пока я прикидывал, дед с лопатой прислонил ее к горну и подошел к пню. Опустившись возле него на корточки, он запустил пальцы в щель и закрыл глаза. Под ладонью у него разгорелось зеленое свечение, и под заливкой что-то зашевелилось, корни, надо понимать, перебирались на место. Бетон над ними захрустел и пошел паутиной. А трещина на срезе начала сходиться, и от нее пахнуло свежим деревом.

Затягивалась она медленно, начиная с края, а мы стояли, боясь дышать. Подмастерье сполз по стопору на землю. Король застыл, вытаращив глаза, да и у меня, подозреваю, лицо было не умнее. Когда от трещины не осталось даже шва, дед поднялся с корточек, и кто-то сзади уважительно присвистнул.

— А то непорядок был, — буркнул старик и забрал от горна свою лопату.

Я снова глянул на последнюю строчку анализа, которая всё еще висит у меня перед глазами. Значительная часть рассеивается при прохождении… А если таких плит у нас будет не одна?..

***

Постелили Леонару не сказать, чтобы по-королевски, но на самом деле он только благодарен. С тех пор как он бежал из дворца, спать доводилось где придется, чаще всего на мерзлой земле под чужим возом, пока над головой на поклаже посапывали бабы из обоза, а снизу к утру пробирало так, что зуб на зуб не попадал. Раньше он на тулуп вместо подушки еще и обиделся бы, а теперь сыт, не мерзнет, и это уже прекрасно.

Отвели ему отдельную комнатушку, зато одну стену в ней целиком занимает печь. Расположился Леонар на широкой лавке вплотную к ее горячему боку, место поближе к теплу он сам и выпросил.

Ортвин устроился у двери сидя, привалился к косяку и прислонил лопату к колену, а спит ли он вообще, Леонар за всю дорогу так и не выяснил. Проверить он пытался, нарочно покашливал посреди ночи, и старик всякий раз приоткрывал один глаз, а закрывал его, лишь убедившись, что подопечный никуда не делся и помирать не собирается.

Тобас спит у себя в каморке за стенкой, и он, кстати, нормальный парень. Правда пообщаться с ним толком так и не вышло, дома он почти не бывает, всё время пропадает где-то на работе. Ну а хозяева легли в своей спальне, и тише них разве что печь.

Есть в доме и еще один жилец, совсем новенький. Волосян с болота, которого старосте выдали недавно, как и всем в деревне. Сидит он в горнице на полке над столом, в горшке с мокрым мхом, присосавшись шипом к проводу, и по ночам легонько светится, отчего под дверью у Леонара лежит бледная полоска. Вечером король долго его изучал, такой лампы не нашлось бы во всем дворце, а волосян, в свою очередь, таращился на гостя, после чего презрительно квекнул и повернулся к нему спиной.

Проснулся Леонар не от шума, а оттого, что Ортвин уже стоял. Старик застыл между лавкой и серединой комнаты с лопатой в опущенной руке, и сна у него ни в одном глазу. Угли в печи едва тлеют, а по полу тянет холодом от окна, которое с вечера было заперто, а теперь распахнуто настежь.

В комнате помимо них были еще двое, и Леонар сперва принял их за тени, пока одна из них не шевельнулась. Оба с головы до ног в черном, и лиц у них не видно. Как они попали внутрь он не слышал, хотя в пути привык просыпаться от любого шороха, а лишнего шага от гостей не дождешься.

Переговариваются они одними пальцами, а комнату явно изучили заранее, и половица у печи, которая скрипит даже от сквозняка, под ними промолчала. Короткие клинки оба держат обратным хватом, прижав к предплечью, чтобы сталь не блеснула. На груди и плечах у них внахлест лежат крупные пластины, и в отблесках углей по ним бежит тусклый зеленый отлив.