А потом староста просто перестал себя держать, и Леонар почувствовал это кожей раньше, чем увидел. Хозяин не закричал, и свечения никакого не было. С места он тоже не сдвинулся, зато вдруг стало нечем дышать. Путь Мира шарахнулся от него, и этот покой Леонар не погасил бы, даже будь у него на голове корона. Злость ему на недолгом веку попадалась всякая, и громкая, и тихая, а такой он не встречал ни разу, и страшнее она любого крика.

Герда посмотрела на мужа с пола и побледнела на глазах, а уж она-то знает его лучше всех.

Катану староста неторопливо поднял над головой обеими руками, и половицы под его босыми ступнями треснули, хотя весу в нем не больше, чем в любом мужике его роста. На лице у хозяина ничего не изменилось, зато в глазах стояло такое, что Леонар не выдержал и отвел взгляд. В шкафу тонко задребезжала посуда, а с потолка посыпалась труха.

Печь потухла сама собой, а волосян возле опрокинутого горшка перестал светить и зарылся в мох. Вожак в углу дернулся встать, но не смог оторвать колен от пола, и даже Ортвин, которого за всю ночь никто не сдвинул ни на палец, сам отступил на полшага.

Клинок пошел вниз, и этого Леонар уже не увидел, только что катана висела у хозяина над головой, а в следующий миг ее острие смотрело в пол. Целое мгновение ничего не происходило, и в доме стало так тихо, что слышно было, как у короля из носа капает на ворот.

Следом из пола выросла тонкая белая черта, до того прямая, что на нее больно было смотреть, и ушла дальше в обе стороны, вверх сквозь крышу и вниз, в землю. Откуда-то из глубины, из-под самого фундамента, донесся низкий тяжелый стон, и дом вздрогнул.

Разрез прошел через угол, где сбились в кучу черные, и вместе со стеной развалил его надвое. Крыша, помедлив, поддалась следом, и дом под треск балок начал медленно раскрываться. Пол под Леонаром накренился, и ему пришлось вцепиться в косяк.

Только щель на половицах не кончилась, земля под домом разошлась вдоль той же черты через весь двор, дальше по площади и дошла до ближайших домов. Из черного разлома потянуло сырым подземным холодом.

Облачную пелену над деревней ровно располосовало от одного края неба до другого, и в просвет хлынул лунный свет. И кажется, будто сама луна висела от разреза на волосок.

Как староста не рассек заодно и ее, Леонар не понял, разве что пожалел… Ну, или промахнулся, хотя такое за ним вроде бы не водится. Сильных практиков он повидал немало, при дворе таких хватало, но о подобном рассказывали разве что старики в байках про великую войну, и он всегда считал, что они привирают. Теперь, похоже, придется перед ними извиниться.

Хозяин стоял посреди того, что осталось от горницы, опираясь на катану, и хрипел, никак не мог отдышаться. Мокрый он был насквозь, а пальцы на рукояти мелко дрожали. После такого удара староста постарел лет на десять, морщины на лице легли глубже, а прямая спина впервые на памяти Леонара согнулась.

Герда уже стояла на коленях возле Тобаса и зажимала ему бок обеими ладонями, а парень кривился, но смотрел осмысленно. Волосян, отойдя от испуга, опять затеплился и подполз к ним поближе, то ли помочь решил, то ли мясо учуял, и света от него с каждой минутой становилось меньше, но на рану ей пока хватало.

Ортвин подтянул на плечи обрывки рукавов, хотя прикрывать ими было давно нечего, и снова ссутулился, чтобы никого не смущать. Лопата его осталась у печки по ту сторону трещины, и, судя по тому, как старик на нее косился, ничто другое за эту ночь его так не расстроило.

А Леонар сидел на краю своей половины дома в одной ночной рубахе и болтал ногами над провалом, там, где раньше была стена. Из-под пятки у него сорвался камешек и канул в темноту, и сколько король ни прислушивался, стука снизу так и не дождался.

В столице дома пополам не рубят, ой, хотя кого он обманывает. Там вообще всё по-другому, но тут интереснее, что ли…

Народ сбегался со всей деревни, кто с факелом, а кто с волосяном под мышкой вместо фонаря, и тот всю дорогу ворчал, что его оторвали от ужина. Больд прибежал тоже, его было слышно еще с соседней улицы, и все собравшиеся, разглядев, во что превратилось хозяйство старосты, как один уставились на здоровяка.

— Да чего? Оно само! — возмутился Больд.

Смотреть на него иначе никто не стал, бабка в наспех наброшенном тулупе укоризненно покачала головой, а мужик с факелом сочувственно вздохнул, мол, с кем не бывает.

— Не, в этот раз правда! Честное слово!

Глава 5 (просто интерлюдия:)

Вожак стада отхватил от гриба добрый ломоть и следом закусил клоком сена, по-другому такое в горло не лезет. Вкуса в нем никакого, жуй его сколько угодно, а во рту одна вода, зато сытости хоть отбавляй, одного чуть ли не на весь день хватает. Мягкие в еде разбираются, этого у них не отнять, пусть ни чешуи им не досталось, ни крепкого лба.