— У неё настолько сильная магия. Чихнёт — и может отправить меня порталом куда угодно.

— Сомневаюсь, что твоя сестра станет отправлять тебя порталом в твоём нынешнем состоянии. А теперь ложись и спи.

Он надулся.

— Не могу спать в одежде.

Гизела уловила нотку в его голосе.

— Ты неисправим.

— Нет. Я исправим. — Он сел на кровати и посмотрел на неё самым очаровательным взглядом, какой она когда-либо видела. — И мне нравится, когда меня исправляют.

Что он и продемонстрировал, расстёгивая ворот рубашки и глядя на неё щенячьими глазами, словно умоляя о помощи.

— Я остаюсь при своём мнении. Ты ужасен.

Заставив себя не показывать никаких эмоций, она стянула с него рубашку через голову.

А потом ей пришлось прикусить губу, увидев, каким восхитительным он выглядел. Он был слишком красив для собственного блага.

И для её тоже.

Что же ей с ним делать?

Что ж, она знала, что хотела бы с ним сделать… будь он сейчас в состоянии. Но бледность его кожи говорила ей о том, насколько сильно он страдал от боли.

Он, возможно, и был готов, но она ни за что не стала бы подвергать его такой нагрузке.

— Ты отдохнёшь, и я отдохну вместе с тобой.

Надежда в его глазах была весьма очаровательной и совершенно не вязалась с его обычной суровой манерой держаться.

Она продолжила снимать с него одежду.

— Будь хорошим мальчиком.

— Я в твоём полном распоряжении.

Конечно, так и было. Она сомневалась, что кто-нибудь когда-либо действительно командовал им. В самом деле, шрамы на его теле рассказывали историю о том, насколько непокорным мог быть её гордый тролль.

Она сняла с него последний предмет одежды.

— Ложись.

Заудин сделал, как она велела.

И тут же был вознаграждён видом того, как она медленно снимает с себя одежду.

— Ты пытаешься меня пытать?

На её губах появилась коварная улыбка.

— Может быть…

Никакого «может быть» тут не было. Сегодня она была в редкой для себя мучительно-игривой форме, избавляясь от одежды постепенно — медленно, нарочно растягивая каждый момент.

Чёрт, он никогда раньше не осознавал, сколько же на ней слоёв одежды.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она предстала перед ним обнажённой.

Он медленно выдохнул, молча восхищаясь мягкими изгибами её тела.

Особенно когда она скользнула под одеяло и прижалась к его здоровому боку.

Со вздохом она положила голову ему на плечо и нежно провела рукой по его рёбрам, выше колотых ран.

— Теперь у тебя будут новые шрамы.

— Не то чтобы они сильно выделялись.

Гизела поморщилась, понимая, насколько это правда.

Как и она, он был весь покрыт ими.

Шрамы от ран были ужасны. Но сильнее всего у неё сжималось сердце при виде следов от ударов плетью.

Потому что она понимала, какой ценой они дались ему. И речь шла не о боли, которую когда-то испытало его тело.

Она знала, какой след такие раны оставляют в душе.

Нет боли сильнее, чем быть связанным и не иметь возможности защититься. Быть во власти тех, кому совершенно неведомо милосердие.

С физической болью было легко справиться.

Душевные страдания оставляли шрамы, которых никто не мог увидеть. Шрамы, которые продолжали гореть ещё долго после того, как раны заживали.

Ей было больно за всё, через что ему пришлось пройти.

Желая хоть немного облегчить его страдания, она приподнялась и поцеловала один особенно ужасный след от плети, тянувшийся от его руки через живот.

— Продолжай в том же духе, принцесса, и я не усну.

— Прости.

Но на самом деле ей не было жаль. Ни капли.

Стоило ей переместить руку, как он тут же поймал её своей.

Поднёс к губам и нежно поцеловал костяшки её пальцев, после чего положил их сцепленные руки себе на сердце.

Гизела едва могла дышать, ощущая биение его сердца под ладонью и крепкую хватку его руки.

В этот момент она почувствовала себя любимой.

Нет…

Она чувствовала себя драгоценной.

И если бы могла, то в этот самый момент пожелала бы себе смерти, потому что боялась: это не продлится долго.

Если бы она умерла прямо сейчас, то хотя бы знала, каково это — быть рядом с кем-то.

«Это не может длиться вечно».

Ничто никогда не длилось вечно, и она не хотела оставаться здесь, когда он разобьёт ей сердце.

Она и так испытала достаточно боли за свою жизнь.

Достаточно упрёков матери и других людей по поводу всех её недостатков.

«Я больше не хочу здесь быть».

Это был мучительный крик её души, потому что она так устала бороться.

Устала быть одинокой.

Устала от всего.

— Как ты это делаешь?

Вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела остановить себя.

— Что именно?

— Как ты продолжаешь жить, несмотря на всю эту боль?

Его хватка на её руке усилилась.

— Я не думаю об этом.

— Никогда?