— И по публикациям научных статей отдельно посмотри, Наиль Русланович, — попросил я. — Просто там дословно написано так: «Публикация результатов допускается с письменного согласия Фонда». Вот только срока, за который фонд должен ответить, нет.

— Посмотрю, — ответил Наиль. — А санаторий из приложения убрать?

Я еще раз открыл страницу с клиническими базами. Участие в исследованиях могло пригодиться и «Лесной сказке», но решать за Еву я не собирался.

— Пока убери, — сказал я. — Обсудим с Евой отдельно. И напиши, что мое согласие работать в институте не означает согласия общества на участие в программе.

— Хорошо, Сергей Николаевич, — ответил Наиль. — По остальным пунктам замечания подготовлю к утру.

— Спасибо, — сказал я. — Надеюсь, получится договориться.

— Тогда начнем с правок и наших замечаний, — сказал он. — Посмотрим, что они ответят.

Потом я написал Терновскому, что Наиль занимается договором, и отложил телефон. Теперь мне хотелось, чтобы все эти скользкие пункты оказались обычной работой юриста фонда: составил в пользу заказчика, прислал, ждет возражений. Тогда можно было бы исправить бумаги, договориться с Евой и взяться наконец за науку.

Но Ремизов сам сказал, что Лысоткин был лицом их программы. Те же люди, которые собирались работать с ним, теперь звали меня. Что они знали о происхождении его результатов? Сколько успели вложить? И чего ждали от человека, присвоившего чужие данные?

Ответ мог оказаться в телефонах Михайленко. Владимир обещал сообщить, когда специалисты вытащат что-нибудь внятное. С тех пор я ждал, но после сегодняшней встречи делать это молча уже не получалось.

Я снова взял телефон и набрал его номер.

— Владимир Николаевич, я в Москве, — сказал я, когда он ответил. — Был у тех, кто обещает институт.

— А что они тебе предложили? — спросил он.

— Возглавить научное направление, которым занимался Лысоткин, — ответил я. — Теперь требуют и материалы академика. Но я пока ответа не дал, изучаю документы.

— Ничего пока не подписывай, — велел Владимир.

— Есть что-то? — спросил я.

— Завтра поговорим, — ответил он. — Я тебя сам найду. По телефону обсуждать больше ничего не надо.

***

Утром пришли правки Наиля по бумагам фонда, но не успел я в них погрузиться, как позвонила Танюха. Хотел отбить, но все же ответил, мало ли что случилось у подруги.

— Серег, можешь говорить? — устало спросила она.

— Могу, но на громкой связи, — сказал я. — Бреюсь.

— Ясно. Ну, ты брейся, а я расскажу. Короче, Серега, я насчет каникул. Мы со Степкой, наверное, попозже приедем. Я же ничего не успеваю с этим проектом.

— С каким проектом, Тань? — удивился я.

— Ну, для твоего флигеля. Хотела к приезду хоть что-нибудь приличное подготовить, а у меня еще учебное задание по курсу не сдано. Там типа комнату надо оформить. Вчера цвета подбирала, сегодня открыла рисунок — хоть все выбрасывай. Как будто три разных человека делали и каждый другого ненавидел, блин.

— Так никто и не ждет от тебя готового проекта, — ответил я и чертыхнулся, чуть порезавшись. — Приезжайте, как собирались. Посмотришь помещения, обмеришь, тогда и будем обсуждать, что с ними делать.

— Тебе легко говорить, — недовольно буркнула Танюха. — Я же хочу нормально вам там все сделать, а не приехать с пустыми руками и глазами хлопать.

— Ты мою квартиру и родительскую вообще-то круто переделала, — напомнил я.

— Да дело даже не в твоем санатории, — призналась она. — Я просто заманалась, Серег. Уборки, дом, Степкины уроки, еще эти курсы. Вроде сама хотела учиться, а теперь и от этого устала. Сажусь кино посмотреть — думаю, что могла бы за это время задание доделать. Начинаю делать задание — злюсь, что даже кино спокойно посмотреть не могу.

Я вспомнил, как она радовалась, когда рассказывала мне про курсы. Теперь, получается, училась через силу. Очевидно, потому что сначала был эффект новизны и кураж, надежды на новую жизнь, а тут выяснилось, что нужно пахать не меньше, чем на клининге, только еще и головой думать. Вот и раскисла — дофамин выгорел, а результата пока не видно.

— Слушай, Танюх, я тут у одного психолога читал про хроническую серьезность, — задумчиво сказал я. — Это он так назвал привычку из всего извлекать пользу. Такие люди считают, что даже отдыхать нужно правильно, чтобы завтра лучше поработать. А если занятие ни к чему не ведет, уже стыдно тратить на него время.

— О, значит, мне уже диагноз поставили? — мрачно проворчала Танюха.

— Нет, это просто выражение из статьи, — ответил я. — Но себя я там узнал. И совет мне понравился: делать иногда то, что хочется, даже самое бесполезное. Порисовать, например, и никому не показывать. Не сдавать преподавателю, не искать заказчика. Выучить песню. Почитать каких-нибудь бумагомарак типа Сугралинова с Фонд А… В общем, делать что-то, просто потому что нравится.