— Зачем ты тогда вообще поехал на встречу, почему не сообщил о своих подозрениях до этих договоров? А вообще у тебя есть доказательства, которые можно предъявить? И знает ли об этом сам вот этот долбаный фонд?

— Понимаешь, Борис Альбертович, — сказал я, сам не заметив, что случайно перешел на ты, — у меня были подозрения, но без подтверждения. А поехал я потому, что хотел понять, кто именно стоит за предложением, чего они ждут от меня и насколько далеко готовы зайти.

— И?

— А теперь я знаю достаточно, чтобы не продолжать дальше эти переговоры. Копия записи у меня есть, но предъявлять ее я никому не собираюсь. Фонду я про нее ничего не говорил. А знает ли там кто-то, кроме самого Ремизова, о его роли в смерти академика, понятия не имею.

— Ну хорошо, хорошо, — загорячился Терновский. — Допустим, Ремизов действительно как-то замешан, но институт — это же не его личная собственность. Там уважаемый медицинский совет. Я наводил справки: мощные ученые, крутое финансирование, супер-пуперная лаборатория. Ты можешь работать вообще с другими людьми. Неужели из-за него одного мы должны отказаться?

— Да ты пойми, Борис Альбертович, — сказал я. — Ремизов — это не случайный человек, которого можно просто вычеркнуть из договора. Он представляет фонд, он участвует в принятии решений и имеет доступ к тем ресурсам, которые они предлагают. Даже если научная часть программы будет добросовестна, конечный результат окажется в руках тех, кто уже доказал, что они готовы убивать ради контроля над исследованием. И пофиг кого. Академик Епиходов — это первая смерть. Потом был Лысоткин. Затем Михайленко и Ирина Епиходова. Это что, все случайное совпадение? Аж четыре раза подряд? И это только то, что мы знаем…

Терновский обалдел, когда я ему это втолковал.

— Ты предлагаешь мне доверить им результаты работы, ради которой убили академика Епиходова, и надеяться, что в следующий раз они поступят с тобой и мной порядочно? — едко спросил я и добавил контрольный: — И с Марусей, раз уж ты и ее втянуть решил.

Борька опустил голову и закрыл лицо ладонями.

Посидели некоторое время молча. Я разлил остывший чай по чашкам, мы пили холодную бурду и молчали. Каждый думал о своем. Терновский сидел и обмозговывал всю эту ситуацию. Я, честно говоря, думать уже не мог — в голове была такая звенящая пустота, как у двоечника на контрольной работе по математике.

— Слушай, Сергей, — задумчиво сказал Терновский и поморщился. — А что, если не подписывать сейчас ничего, дождаться реакции фонда на замечания Наиля, а затем потребовать смены куратора, попробовать ограничить полномочия Ремизова и договориться о третьей стороне с независимым контролем?

— Нет, Борис Альбертович, — покачал головой я. — Я не приму даже такие условия. Ведь проблема не только в Ремизове. Фонд уже продемонстрировал отношение к чужим исследованиям. Архив академика должен был стать их собственностью, а все результаты они хотят контролировать сами, лично. И публикации наши все будут зависеть только от их разрешения, то есть это будет, по сути, подписка о неразглашении. Более того, в договоре обнаружилась попытка получить права на материалы, которые не принадлежат мне единолично. И это все на фоне истории с Лысоткиным.

— Капец, — только и сказал Терновский.

— Я не собираюсь отдавать научную работу академика Епиходова людям, которые уже однажды использовали ее как повод для его убийства. — И добавил: — Понимаю, что в будущем это суперинститут, лаборатория, оборудование, люди, которых можно собрать… Я тоже это вижу и мечтаю об этом, и именно поэтому мне так трудно отказаться. Но я не могу делать вид, будто ничего не знаю. Получить институт от заказчика смерти моего учителя — это не только глупость, но и подлость, Борис Альбертович. Подлость и скотство. Это второй шанс для них закончить начатое.

— Ох, Серега, Серега, — простонал Терновский, — не знаю, как правильно поступить. С одной стороны, ты прав, а с другой… Ну, блин, такая возможность. Может, все-таки… ты не будешь вот так рубить концы, все-таки позвони этой Чернецкой. Ну, я, конечно, тебя заставлять не могу. Хотя, наверное, надо взять какую-то паузу, время, чтобы осмыслить. Так просто отказаться от такой возможности, которая дается раз в жизни, и то не всем…

— Понимаю, — вздохнул я. — Я же не прошу тебя отказаться от науки и не собираюсь убеждать, что этот институт не нужен. Просто сам туда не пойду. И очень тебя прошу, чтобы ни ты, ни тем более Маруся туда не лезли.

— Ладно, черт с тобой! — обреченно махнул рукой Терновский. — Давай разбегаться, поздно уже.

Я махнул официанту, расплатился, и мы вышли из бара. Терновский шел сгорбившись, словно постарел за этот час.

— Вы хоть за руль не вздумайте садиться, — сказал я, снова перейдя на вы.

— Да нет, я уже такси вызвал. За машиной пришлю кого-нибудь потом.