— А я ведь уже Ваньке и Коляну сказал. Они уже мылятся идти к нам работать. Колька вообще должен был во Франкфурт-на-Майне уезжать, в Германию! Я его еле отговорил, он уже там отказался. А теперь как быть? Ты хоть понимаешь, сколько из-за тебя людей теперь пострадает? — вскинул на меня ошалелый взгляд Борька. — Ты зачем, придурок, вот так с плеча рубишь? Звони давай этой бабе и говори, что был не в себе, боялся, и сейчас передумал. Извинись перед ней. Хотя нет! Давай лучше я позвоню!

Он попытался схватить мой телефон, но я успел отодвинуть его на край стола.

— Подождите, Борис Альбертович, — тихо сказал я. — Тут много факторов, о которых вы не знаете.

— Да ты понимаешь, кретин, что у тебя будет возможность заполучить любых пациентов с любыми диагнозами в любой повторности! Это какая статистическая выборка будет! — Борька схватился за голову и мучительно застонал.

Бармен перестал вытирать прилавок и посмотрел на нас с подозрением. Я кивнул ему, что, мол, все в порядке.

— И самое главное, — нервно побарабанил пальцами по столу Терновский, — у нас наконец появилась бы возможность проверить все гипотезы покойного Епиходова. На вот этих людях сделать полноценную исследовательскую выборку! А ты все это пустил коту под хвост! Ты же сам еще недавно втюхивал мне, что тебе нужны долгосрочные наблюдения. Ты же сам уговорил меня на эту методику!

Я кивнул. Ну а что делать? Помню, действительно его уговорил.

— Серега, ты пойми, это такой шанс. Это же не просто там работа и красивая табличка на двери. Это уникальная возможность сделать то, ради чего, собственно, ты и занимаешься наукой. Ты можешь спасти столько людей! Перевернуть планету вверх ногами! Нобелевку, бляха-муха, получить!

Я не спорил, потому что все это понимал, но сказал:

— Борис Альбертович, поймите, я не отказываюсь от науки. Я отказываюсь работать на этих людей.

— Да каких, б…, именно людей? Что, Ремизов тебе не понравился? Так ты с ним не жениться собираешься и детей крестить с ним не будешь. Пропишем условия, ограничим полномочия. Если хочешь, возьмем посредником — да ту же Маруську поставим посредником, или меня, или Коляна. Ты даже не будешь с ним сталкиваться. Права на прежние исследования все выведем за скобки. Для этого и существуют договоры. Твой Наиль в этом прекрасно шарит, сделает все как надо.

Я смотрел на него и понимал, что он продолжает воспринимать всю эту ситуацию как обычные переговоры, когда нужно добиться хороших для себя условий. И любые мои аргументы для Борьки сейчас не имеют значения. Он с меня не слезет, пока не узнает настоящую причину.

И я, хоть и давал обещание Владимиру, кратко, вполголоса рассказал Борьке о восстановленной записи с телефона Михайленко. Нет, не дословно, просто суть, о чем был разговор: как Михайленко и Лысоткин обсуждали архив академика Епиходова, как Лысоткин жаловался, что полученных материалов недостаточно для результата, а Михайленко потом объяснял ему, что все остальное академик держал в голове. И что Ремизов еще до операции пришел в ужасную ярость и больше не желал ждать.

Борька сидел потрясенный.

— Понимаете, Борис Альбертович, — тихо сказал я, — это же не просто разговор двух уродов, которые замахнулись на жизнь Епиходова. Это значит, что именно Ремизов был заинтересован в работах академика. И он прекрасно знал о присвоении его результатов Лысоткиным. Но тем не менее требовал получить все необходимое для программы. А вот когда Ремизову надоело ждать, академика решили устранить: посчитали, что все нужное Лысоткин из него уже вытащил. И устранили. А Маруся осталась сиротой, — сказал я.

Борька выдохнул и смотрел на меня несколько минут расширенными глазами, а затем сказал:

— Бляха-муха, мне надо выпить.

Он махнул рукой бармену. Когда тот подошел, сказал:

— Водки, пожалуйста, и что-нибудь закусить.

— Борис Альбертович, вы же за рулем, — попытался достучаться до его сознательности я.

— Да хрен с этой машиной, такси возьму, — отмахнулся он и схватился за голову.

Он долго молчал, размышлял, а потом посмотрел на меня больными глазами и спросил:

— Ты уверен?

— Более чем уверен, — глухо ответил я. — Мне об этом сказали такие люди, что нельзя просто… И вообще, я давал, можно сказать, подписку о неразглашении и говорю только вам. Маруся и все остальные узнать об этом не должны. Никогда.

Терновский кивнул, тупо глядя на чайник с остывающим чаем. Подошел официант и поставил запотевший графинчик с водкой и бутерброды с какой-то красной рыбой. Водку я по привычке проверил «Природой веществ»: обычная, без примесей.

Терновский плеснул себе в стопку и хлопнул ее, даже не скривившись, а дальше сидел, продолжая тупо рассматривать чайник. Я пододвинул ему блюдо с бутербродами. Борька вздрогнул и перевел на меня рассеянный взгляд. Такое впечатление, что он только сейчас узнал меня — настолько его ошарашило то, что я сказал.

Он покачал головой, затем налил водки себе и мне и прошептал:

— Сереж, а почему ты не сказал мне раньше?

Я пожал плечами и тоже хлопнул водки, не почувствовав ни вкуса, ни горечи. Терновский забарабанил пальцами по столу: