Мы как раз вышли на Пречистенку. Борька уже прикидывал, кого можно позвать в лабораторию. Назвал двух человек, с которыми работал, потом третьего — того, по его словам, надо было переманивать уже сейчас, пока не уехал из страны. Я слушал и все сильнее жалел, что не могу порадоваться вместе с ним.

— Кстати, Борис Альбертович, а Бережков кто такой? — спросил я, когда он призадумался.

Терновский оглянулся на переулок.

— При таком кураторе деньги найдутся, — помедлив, ответил он. — С Геннадием Аркадьевичем я лично не знаком, но фамилию его слышал не раз от очень влиятельных людей. Ты бы видел, как меняется тон у начальства, когда ее произносят.

— Поэтому нам и предлагают бюджет на пять лет сразу? — спросил я.

— Дай-то бог, — сказал он и глаза его загорелись от энтузиазма. — Ты только представь, Сергей, ведь так можно будет наблюдать людей годами. Не искать их потом, когда появится новый грант, а вести без перерыва. Платить сотрудникам, чтобы они занимались полноценными исследованием, а не подработкой.

— Да, без этого мы многого не увидим, — согласился я. — Помните историю американского музыканта после аварии? Из Вандербильта публиковали, года три назад.

— Напомни, — попросил он.

— Ему было шестьдесят шесть, разбился на мотоцикле, получил травму головы, — начал я. — Потом слова подбирал с трудом, память барахлила. Но одновременно появилось то, чего раньше не было: слушает музыку и мысленно видит нотную запись. Появился абсолютный слух. И сочинять начал так, что по ночам не мог остановиться.

— Он и до этого был музыкантом? — спросил Терновский.

— Да, — ответил я. — Поэтому о чуде с человеком, который вчера нот не знал, речи нет. Тут интереснее, почему это случилось. Есть гипотеза, что мозг отсекает часть информации, которая нам обычно не нужна, считает ее лишней, а травма нарушила этот отбор.

— Знакомую мелодию ты и в другой тональности узнаешь, — сказал Терновский. — Тебе для этого не нужно определять каждую ноту.

— Вот именно, — согласился я. — А у него появилось и это. Только примерно через четыре месяца ночное сочинительство стихло. Позже он находил написанные тогда вещи и не помнил, как их сочинял.

— Абсолютный слух тоже пропал?

— В той публикации про это не говорилось, — пожал плечами я и поежился от морозного ветра. — Но, если бы его посмотрели только в начале, мы бы не узнали, что эта тяга к сочинительству со временем ослабнет. Записали бы, что после травмы стал композитором, и разошлись.

— Ну и зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Борька, усмехнувшись. — Пять лет финансирования позволят такие вещи проследить, а ты все ищешь, как бы остаться в Морках. Хочешь проследить, что с человеком будет дальше, — бери лабораторию и работай.

Я не стал объяснять, что думал еще и о себе. К Системе я привык до неприличия: посмотреть на больного и сразу получить ответ казалось уже обычным делом. А если эта помощь однажды исчезнет? Свои медицинские знания я сохраню, но многое из того, что сейчас делаю в санатории, придется начинать заново. Учиться распознавать без плашек, проверять анализами, объяснять другим врачам, как повторить результат.

И этим стоило заняться сейчас, пока у меня были и Система, и возможность сравнивать ее подсказки с обычным обследованием.

На бульваре мы разошлись. Терновский вернулся к своей машине, даже не предложив, гад, подвезти меня, хоть начиналась метель, а я торопливо спустился в метро и поехал на Таганку.

К вечеру мне на электронную почту пришел проект соглашения. Я внимательно его изучил.

Институт по-прежнему выглядел заманчиво. Вот только в разделе о правах новые результаты стояли в одном перечне с прежними исследованиями, а среди материалов, которые я должен был передать фонду, отдельно упоминались мои работы как академика. Ни списка этих материалов, ни имен других правообладателей не было. Зато о моих правах было написано дословно так: «Исполнитель гарантирует, что все права на передаваемые материалы принадлежат ему».

Санаторий тоже нашелся — в приложении, среди будущих клинических баз. Напротив него стояла пометка «условия участия согласовать». По крайней мере, собственностью фонда его пока не объявили, и на том спасибо. Но то, что фонд уже тянет к нему свои загребущие ручки, мне не понравилось.

Я переслал документы Терновскому и Наилю, после чего позвонил последнему — попросил посмотреть хотя бы раздел о правах без отлагательств.

Вскоре Наиль перезвонил.

— Сергей Николаевич, с гарантией так не пойдет, — сказал он. — Мы ведь с вами уже разбирали, откуда взялся архив. Вы не можете объявить своим все, что у вас хранится.

— Я им это сегодня объяснил, — ответил я. — Чернецкая сказала, что предложит условия отдельно по прежним работам и по новым.

— Значит, отправим обратно с правками, — сказал Наиль. — Вынесу старые материалы в отдельный перечень. Вам нужно сначала согласовать, что институту вообще нужно и кто может это предоставить, и только потом обсуждать передачу.