Хватаюсь варежками за его куртку и тяну к себе. Он выдыхает мне в губы, коротко, удивлённо, и притягивает меня за талию вплотную к себе, так сильно, что ушанка съезжает мне на затылок. Его пальцы зарываются мне в волосы.

Теперь в его движениях нет прежней нерешительности. Поцелуй становится глубже, настойчивее, и я с удивлением понимаю, насколько сильно мне этого не хватало. Не самих поцелуев, а простого человеческого тепла. Ощущения, что я кому-то нужна не как очередной номер в списке.

Мне кажется, что на этом пляже больше никого нет. Ни острова. Ни академии. Ни красной черты.

Я закрываю глаза, позволяя себе окончательно раствориться в этом поцелуе.

И вдруг, перед внутренним взором, вижу другие глаза цвета грозового неба перед бурей.

Спокойные, холодные, как вода подо льдом. Они смотрят на меня из темноты так ясно, будто Николас стоит здесь, на чёрном песке, в двух шагах от нас, и ждёт, что я буду делать дальше.

Становится стыдно. За Николаса, которому каким-то образом позволила оказаться здесь, у меня в голове. Я отталкиваю Даниэля.

Толкаю его резко, обеими руками в грудь. Он отступает на шаг по мокрому песку и смотрит на меня растерянно, тяжело дыша. Его губы влажно блестят, а на щеке в зелёном свете медленно проступает ямочка.

— Лиса… — выдыхает он, делая шаг ко мне.

Я пугаюсь собственной растерянности. Рука взлетает сама. Я даже не успеваю понять, зачем.

Пощёчина должна была получиться звонкой и хлёсткой. Но на руке у меня варежка. Синяя. Вместо удара раздаётся глухой мягкий шлепок, будто я прихлопнула на его щеке комара подушкой.

Мы оба замираем.

Даниэль медленно поворачивает голову обратно. Касается щеки.

— Это что сейчас было? — спрашивает он, глядя на меня с искренним изумлением.

— Пощёчина! — выпаливаю я, сжимая кулаки.

— Варежкой? — он приподнимает бровь.

— А какая разница?! — возмущаюсь я.

— Огромная, — он моргает. — Ланская, я не знаю, что это было, но это точно была не пощёчина. Это было… мягкое поглаживание с намерением продолжить.

— Я сейчас сниму варежку! — угрожающе вскидываю я руку.

— Не надо, — он поднимает руки, сдаваясь. — Пожалуйста. У тебя на морозе отвалятся пальцы, а мне потом объяснять Зинаиде, почему у номера семнадцать обморожение второй степени на правой руке. «Как это произошло, Северский?» — «Она била меня по лицу, Зинаида Павловна. Долго. Я заслужил».

Я хочу засмеяться. Я правда хочу. И именно поэтому злюсь ещё сильнее. Только не на него. На себя.

— Это не смешно, — цежу я сквозь зубы.

— Совсем не смешно, — соглашается он серьёзно. Улыбка исчезает. — Прости.

— За что? — я скрещиваю руки на груди.

Он долго смотрит на меня. Зелёный свет над нами меркнет, ленты сияния бледнеют, расползаются, как дым, и его лицо снова становится тёмным, едва различимым.

— За то, что выбрал неправильный момент, — говорит он наконец. — Ты была расстроена. Мне стоило остановиться раньше.

Он прав только наполовину. Момент был правильным. И поцелуй тоже. Неправильной была я: целовала одного, а видела другого.

Губы до сих пор горят. И мне понравилось. Очень. От этого только хуже.

— Ты ни при чём, — говорю я. Голос дрожит, и я ненавижу его за это.— Я сама не знаю, зачем это сделала. Правда.

— Ну, хоть не потому, что я плохо целуюсь. — Даниэль осторожно трогает щёку. — Это уже утешает.

Я фыркаю, не сдержавшись, и прячу лицо в воротник тулупа.

— Мне нужно время, Дани, — говорю я в овчину. — Я пока не понимаю, что со мной.

— Время, — повторяет он. Пробует слово на вкус, будто оно незнакомое. — Хорошо. Чего-чего, а времени у нас тут много. Три года в запасе точно есть.

Он щёлкает фонариком. Белый луч режет темноту и ложится на чёрный песок, на наши перепутанные следы у самой воды.

— Пойдём, — говорит он своим обычным голосом. — До отбоя сорок минут, а подниматься нам дольше, чем спускаться. И если тётя Галя хватится тулупа — будет беда.

Я в последний раз оборачиваюсь к морю. Северное сияние почти угасло, лишь над вершинами скал ещё мерцает тонкая изумрудная полоса, постепенно растворяясь в ночном небе.

И почему-то я вспоминаю сегодняшнюю лекцию Николаса. Эффект Зейгарник. Незавершённые действия запоминаются лучше завершённых. Я невольно перевожу взгляд на удаляющегося Даниэля. Интересно, кто из нас первым захочет вернуться к тому, что произошло на этом пляже?

Обратно мы поднимаемся молча.

Обратный подъём даётся гораздо тяжелее. Ступени словно стали круче, а ветер с каждым шагом пробирает всё сильнее. На сотой я начинаю считать их про себя, надеясь хоть как-то отвлечься от произошедшего. Но к сто пятидесятой ловлю себя на том, что снова и снова прикусываю губу, невольно вспоминая поцелуй Даниэля.

Даниэль отодвигает засов на кухонной двери. Пропускает меня вперёд.