Джеймс не поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он смотрит прямо перед собой, намеренно избегая моего взгляда.

А потом произносит слова, которые, как мне казалось, я услышу только во сне.

— То, что ты со мной делаешь, Мэдди… Ты сводишь меня с ума.

У меня перехватывает дыхание.

Я не знаю, что сказать. И доверяю ли я себе вообще произнести хоть слово.

Джеймс не двигается ни на сантиметр. Его тело прижато к моему, но в нем есть какая-то холодная, отстраненная жесткость. Мне это не нравится.

— Мне нужно было время подумать, — заканчивает он, словно этим можно все объяснить.

Но я никогда еще не была так растеряна.

— О чем? — мой голос хриплый, нервный, неуверенный.

— О тебе.

Обо мне.

И что это вообще значит?

— Я хотел поцеловать тебя в тот вечер. В машине.

Его слова взрываются у меня в сердце, превращая все вокруг в пепел.

А потом он сметает остатки.

— Я так сильно хотел тебя поцеловать, что мне было больно. И мне больно до сих пор — стоит только подумать о том, что я хочу с тобой сделать, Мэдди. И это неправильно. Все это неправильно. Мне не следовало бы тебя хотеть, но я не могу унять боль, которая накрывает каждый раз, когда я думаю, что никогда не буду с тобой.

В ушах звенит, сердце падает куда-то в желудок, и на меня неожиданно опускается глубокое спокойствие — густым, тяжелым одеялом.

Никто никогда не говорил мне, что ему больно от одной мысли, что меня может не быть рядом. И я сама чувствую: когда его нет поблизости, в той новой жизни, которую я отчаянно пытаюсь построить, чего-то не хватает.

— Ты хотел меня поцеловать?

Он кивает — коротко, скованно, все так же избегая моего взгляда.

— А сейчас ты все еще хочешь меня поцеловать?

Он резко втягивает воздух. Ноздри расширяются. Челюсть напрягается, словно заклинивает.

Я замечаю это, потому что не могу оторвать от него глаз.

— А как ты думаешь? — хрипло отвечает он, и голос у него самый низкий, какой я когда-либо слышала. Когда он все же поворачивается ко мне, океан в его глазах бурлит враждебными волнами.

Он хочет меня. Он хочет меня поцеловать.

И я хочу поцеловать его так сильно, что губы покалывает от предвкушения, но я не двигаюсь.

Я почти не дышу, ожидая, что он сделает шаг, на который мне самой страшно решиться.

Если бы я наклонилась к нему, а он в последний момент передумал и отстранился, я не уверена, что пережила бы этот отказ.

Каждый парень, с которым я когда-либо целовалась, каждая случайная связь или попытка отношений — все это никогда не вело к счастью и свадебным колоколам.

Я никогда не позволяла себе чувствовать ничего, кроме легкого, поверхностного влечения, боясь заполнить пустоту, которую оставили родители, еще до того, как мне исполнилось пять. Я боялась гнаться за настоящей любовью, которую всегда видела вокруг, но сама никогда не испытывала, и потому не давала себе разрешения чувствовать больше.

А что, если я просто пыталась заполнить место, которое невозможно заполнить?

Но встреча с отцом научила меня другому: заполнять нечего, потому что оно никогда не было заполнено изначально.

Любовь и заботу, которые должны были дать мне родители, я получила от других — сначала от Сэмми, потом от Грейс, потом от Лайлы и всей нашей семьи.

Могу ли я тосковать по тому, чего у меня никогда не было? Могу. Но я не буду. Я отказываюсь. Не тогда, когда передо мной есть нечто настолько ценное, нечто, что впервые в жизни кажется правильным и целостным.

Может, мне не слишком повезло в детстве, но я сделаю все, чтобы стать самой везучей версией себя взрослой. И начинается это вот с этого.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — шепчу я, и в моем голосе нет ни тени сомнения.

Я никогда не просила любви, которую, как мне кажется, заслуживаю. Но, может быть, пришло время.

Может, я все это время ошибалась.

Дыхание Джеймса смешивается с моим, наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. В кабинете Моники темно, единственный свет — от компьютера и из-под двери, и все же я вижу колебание в его глазах. И сожаление.

— Мы не можем, — говорит он так, будто ему самому от этого больно.

Вместо того чтобы позволить сердцу рассыпаться, как оно того хочет, я требую:

— Почему?

Наша команда забивает снова, и рев трибун почти заглушает его голос, но я слышу каждое слово.

— Я слишком стар для тебя.

Разницу в возрасте я никогда не игнорировала, но и никогда не позволяла ей управлять мной. И не начну сейчас.

— Мы уже говорили об этом, Джеймс. И я прошу всего лишь о поцелуе, — бормочу я, боясь повысить голос и разрушить наш пузырь. — Мы оба взрослые.

Он тяжело сглатывает.

— А что будет после поцелуя, Мэдди? Ты правда думаешь, что мы сможем на этом остановиться?

— Нет.

Джеймс отворачивается, губы сжаты в тонкую линию. Он выдыхает — сдавленно, с досадой.

— Как ты себя чувствуешь?