— Наверное, я просто устала от того, что жизнь такая чертовски сложная. Добро пожаловать во взрослую жизнь и все такое.

Я правда не хочу в это углубляться. Открывать сейчас эту банку с червями, да еще и вторую… Границы, Мэдди. Помни о них.

Он не улыбается моей жалкой попытке разрядить обстановку. О нет, хмурое выражение никуда не девается.

— Иногда жизнь бывает трудной. Но это не значит, что ты обязана проживать ее в мучениях.

— Легко вам говорить, — бурчу я себе под нос, а потом осознаю, что только что сказала. Глаза расширяются от ужаса, слова путаются. — Я не знаю, зачем я это сказала. Простите. Боже, я такая дрянь. Вы просто пытаетесь помочь, а я…

— Прекрати извиняться, — требует он своим низким, режущим голосом. — Я не хочу больше слышать извинения из твоих уст. Они мне не нужны.

— Но я сказала…

— У тебя плохой день. Я это понимаю, — спокойно говорит он. Настолько спокойно, что мне хочется расплакаться.

— Почему вы так добры ко мне? — не удерживаюсь я. Голос едва громче шепота.

Мне нужно понять, почему этот угрюмый мужчина так старается поддержать меня. Почему он вообще пришел сюда, чтобы спросить, что со мной.

Но если я ждала длинного и проникновенного объяснения, то зря. Он просто откидывается назад и говорит:

— Потому что я был на твоем месте.

И все. Никаких пояснений. И я их не прошу. На сегодня он и так сделал для меня слишком много.

Я сглатываю.

— Становится легче?

Его взгляд лениво скользит от моих глаз к губам и обратно. Почему это вызывает такую хаотичную реакцию у глупого органа в груди, я знать не хочу.

— В какие-то дни — да, в какие-то — нет. — Я не могу не заметить, что он не сказал «да». Наверное, стоит ценить его честность. — Все происходит не просто так. Сосредоточься на этом.

Я едва не фыркаю. Если у Вселенной есть причина, то, видимо, она в том, чтобы хорошенько дать мне пинка. Других объяснений у меня нет.

— У тебя есть варианты, — настаивает он.

В ответ у меня вырывается лишь долгий вздох.

— Ты просто их пока не видишь, но увидишь. Не наказывай себя за то, что не в силах изменить. Ты талантливая и целеустремленная. Я ни секунды не сомневаюсь, что ты найдешь свое призвание.

Он считает меня талантливой и целеустремленной? И сказал это мне в лицо?

Я не привыкла к такому доктору Симмонсу. К этому — чуть менее угрюмому, почти мягкому. Но мне нравится. Очень нравится.

— Спасибо. — Я улыбаюсь, но он не отвечает улыбкой. — За все. Мне нужно… многое обдумать.

— Я просто делаю свою работу.

Ага. Конечно.

— Сомневаюсь, что подбадривать пациентов входит в ваши должностные обязанности.

Из него вырывается что-то вроде ворчания.

— Полагаю, не входит.

Тишина повисает между нами не дольше двух секунд, но кажется вечностью. А потом он говорит:

— Мне пора.

Я заметила, что он не отличается деликатностью, когда заканчивает разговор. Это почти заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо. Увидимся в клинике.

Я беру костыли и встаю, но он остается сидеть. Похоже, он ждет второго или третьего подтверждения, поэтому я смотрю на него сверху вниз и говорю:

— Этот разговор никогда не происходил. Можете не переживать.

Лицо у него снова нейтральное, нечитаемое и холодное.

— Об этом я не переживаю.

Но о чем-то же он переживает? Я не чувствую, что имею право спрашивать, поэтому молчу. Когда он встает и возвышается надо мной почти на целую голову, я говорю себе, что от него совсем не пахнет приятно.

Я сжимаю губы, наблюдая, как он достает пачку купюр, чтобы расплатиться, — гораздо больше, чем стоит тот рутбир. Он бросает на меня взгляд, в котором ничего не читается, и говорит:

— Берегите лодыжку, мисс Стивенс.

Он снова отступает, вновь проводя эту черту. Мне не стыдно за то, что я выговорилась, — только потому, что он сам спросил. Он не мой психотерапевт, и нам не стоит превращать это в привычку. Не то чтобы меня тянуло, и я уверена, что он думает так же.

Провожая взглядом, как он выходит из бара, не прощаясь и не оглядываясь, я не могу не спросить себя, во что, черт возьми, превращается моя жизнь.

Глава 12

Джеймс

Следующие несколько дней — сплошная, медленная пытка.

В пятницу я ее не видел: во время нашего сеанса меня не было в городе, я уехал на рабочую конференцию. Но это не помешало мыслям пойти по наклонной.

Несколько дней я думал о ней куда больше, чем следовало. Вспоминал то утро в своем кабинете, когда сказал, что к профессиональному балету ей придется вернуться не раньше чем через несколько месяцев, и как в ее глазах мелькнула борьба, когда она принимала новую реальность. Как сильно ей хотелось сломаться — и я дал ей возможность это сделать.

Когда-то я и сам наблюдал, как моя мечта уходит в никуда, растворяется в канализации, и тогда поклялся, что больше никому не позволю провалиться в эту же бездну отчаяния.