Я говорю себе, что мне не нужно смотреть на огромную ладонь, сжимающую банку рутбира, но тут же делаю именно это.

Он изучает меня, пока я подхожу, так, словно я добыча, в которую ему не терпится вонзить зубы.

Похоже, у меня поднимается температура.

Оказавшись рядом с его кабинкой, которую сегодня он ни с кем не делит, я сглатываю и собираю всю храбрость, о существовании которой даже не подозревала.

— Что вы здесь делаете?

Вопрос простой, но он отвечает не сразу. Делает глоток, и на этот раз мне удается не зацикливаться на его пухлых губах. Потому что я умею себя контролировать. Иногда.

Он молчит. Вместо этого достает что-то из заднего кармана джинсов и кладет на стол.

Это лист бумаги, который я узнаю слишком хорошо.

Мандала. Та самая, которую я нарисовала для него. Та, из-за которой я решила, что ему было неловко. Она смотрит на меня.

И она раскрашена.

Он с ней поработал. Дома. Или в клинике. Не знаю. Да и важно ли это?

— Вы ее раскрасили? — Она красивая, в темных оттенках синего и фиолетового. Я замечаю, с какой тщательностью он подошел к делу, и почему-то это меня умиляет.

— Да. — Когда я наконец решаюсь поднять на него взгляд, он уже смотрит на меня. — Она слишком красивая, чтобы оставить ее незаконченной.

Вау. Ладно. Вау.

— С-спасибо. За эти слова. — Щеки с каждой секундой горят все сильнее. — Мне очень нравится, как получилось.

Правда нравится. Мы не друзья, и я не совсем понимаю, зачем он мне это показывает, но я принимаю этот жест. Потому что, когда в груди разливается внезапное тепло, я осознаю: я чувствую себя значимой.

Как такой пустяк может вызвать во мне что-то настолько… сложное?

Но, полагаю, он здесь не только ради мандалы.

Он подтверждает мои догадки, когда просит меня сесть напротив. Я соглашаюсь лишь потому, что не хочу, чтобы он переживал за мою лодыжку.

— Мисс Стивенс, — снова начинает он, но я его перебиваю.

— Мэдди. — Меня удивляет твердость моего голоса. — Мы не в клинике.

Оказывается, вне работы он тоже не сбрасывает маску угрюмости.

— Я в курсе.

Он наклоняется над столом, переплетает пальцы и говорит так тихо, что ноги становятся ватными. Какая же ты дура.

— Возможно, я нарушаю одно или два правила, разыскивая пациентку вне клиники, так что этот разговор никогда не происходил.

Я киваю.

— Вас здесь не было.

— Умница.

Черт.

Я знаю, что, скорее всего, просто слишком остро реагирую и это всего лишь его манера говорить. Он ничего не имеет в виду, и мне не должно быть важно, что он вот так меня хвалит. Я не настолько отчаянная, чтобы нуждаться в том, чтобы меня называли «умницей» или как-то так.

Так что, даже если мне это приятно, стыд заставляет загнать это чувство поглубже, под плотные слои отрицания.

Мужчина напротив бросает на меня взгляд, который невозможно было бы не заметить. В приглушенном свете бара он выглядит опасным, запретным, и я чувствую себя оленем, ослепленным фарами.

Он впивается в меня ледяными глазами и тем хриплым голосом, который я одновременно ненавижу и люблю, говорит:

— Я не имею привычки общаться со своими пациентами вне работы.

На миг я думаю, не его ли присутствие я ощущала тогда в парке, но тут же вспоминаю, что после моего ухода у него был еще пациент, так что это не мог быть он. Да и то чувство в парке… сейчас все иначе.

Когда доктор Симмонс смотрит на меня, внутри что-то слегка переворачивается, ноги слабеют, но я никогда не чувствую угрозы или опасности.

Это был не он в тот день в парке, и от этого мне становится только тревожнее. Я научилась всегда доверять чутью в таких странных ситуациях, так что если он не шел за мной тогда, кто это был?

— И все же вы здесь, — я улыбаюсь, улыбка выходит слишком натянутой, но я слишком нервничаю, чтобы лучше. — Почему?

Он некоторое время молчит, но я вижу, как напряженно дергается его челюсть и как расправляются плечи, будто он собирается выйти на ринг. Возможно, в голове он уже там.

— Я хотел выпить и вспомнил, что ты здесь работаешь.

Моя приподнятая бровь ясно дает понять, что я ему не верю.

— Вы знаете, что я сейчас не обслуживаю столики, так что вы пришли зачем? Чтобы я помыла ваш стакан, когда вы допьете?

Я чувствую, что мой саркастичный тон его задевает, и моя улыбка становится чуть более настоящей. Кто бы мог подумать, что дразнить медведя так весело.

Я не глупая. Я знаю, что он пришел не потому, что хотел выпить, и не собираюсь позволять ему думать, будто он меня обманул.

— Вы уже здесь, и я не собираюсь на вас жаловаться, — говорю я, подталкивая его к откровенности. — Так что лучше скажите честно.

— Честно. — Он произносит это слово так, словно насмехается над ним. — Ладно, давай будем честны. Почему ты вылетела из клиники сегодня утром?

Моя спина, конечно же, не напрягается от его вопроса.