Когда он садится в кресло и его сильные и, ладно, привлекательные черты искажает внезапная хмурость, в животе поселяется странное чувство. Только на этот раз оно никак не связано с моим маленьким, совсем не влюбленным интересом к нему.

Это не его обычное раздраженное без причины выражение. Это хмурый взгляд из серии «тебе не понравится то, что я сейчас скажу», и от него по коже бегут мурашки.

— Завтра в девять? — спрашиваю я, будто мы не встречались в одно и то же время последние три недели. Где-то глубоко внутри я знаю, что это жалкая попытка отвлечь его, чтобы он не сказал того, из-за чего нахмурился.

Не срабатывает.

— Присаживайтесь, мисс Стивенс. Пожалуйста.

Черт. Сглотнув, я не сажусь, а прислоняюсь к кушетке.

— Все в порядке? — мне почти страшно это спрашивать.

Он кладет большие ладони на стол, переплетает пальцы и начинает:

— Как вы знаете, мы прошли половину восстановительного периода, и в целом все выглядит нормально. Однако…

Я не готова. Совсем не готова.

Он делает задумчивое выражение лица, которое мне совсем не нравится, прежде чем продолжить:

— Вы упоминали, что в ближайшем будущем планировали попасть в профессиональную балетную труппу.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

— Да. — Планировала. До того, как все полетело к чертям.

Он снова кривит лицо так, что мне это совсем не нравится, и к горлу подкатывает желчь. Почти незаметно, но то, как он чуть отводит рот в сторону, бросается мне в глаза.

Он не из тех, кто ходит вокруг да около.

— Такой уровень нагрузки может оказаться слишком агрессивным для лодыжки, которая только что восстановилась после подобной травмы.

Он говорит не то, что, как мне кажется, он говорит.

Нет.

— С медицинской точки зрения разумнее избегать столь рискованных нагрузок как минимум в течение года. Желательно дольше.

Крошечная искра надежды с шипением гаснет в груди.

Умирает.

Исчезает.

Вот так.

Он ведь не… Он ведь не говорит…

— Что вы хотите сказать? — с трудом выдавливаю я сквозь густой туман в голове. Я, должно быть, неправильно поняла. Конечно.

— Вы сможете постепенно вернуться к балету. — Он внимательно смотрит на меня, будто боится, что я сейчас разрыдаюсь. Он не так уж и далек от истины. — В вашем случае этот процесс займет двенадцать месяцев или, как я говорил, немного дольше. Уже со следующей недели вы можете начать с простых, щадящих комбинаций, и мы посмотрим, как на это отреагирует лодыжка.

Вдох. Выдох. Я справлюсь. Я могу спокойно и по-взрослому поговорить о своем здоровье.

Я не расплачусь у него на глазах, черт возьми. Для слез у меня есть душ, где можно выплакаться за десять минут и закрыть тему до конца дня.

— Чтобы я правильно поняла, — начинаю я, облизывая губы, которые вдруг становятся сухими, как наждачка. Мне нужна вода. Мне нужен воздух. Мне нужно, чтобы последний месяц моей жизни просто исчез. — Я не могу танцевать целый год?

Его холодный взгляд на долю секунды скользит по моим губам, а потом снова возвращается к глазам.

— Нет, я этого не говорил. Вы можете постепенно возвращаться к занятиям, начиная со следующей недели. Но выступать на том же уровне, что и раньше — скажем, на уровне выпуска, — вы не сможете как минимум год. Для подстраховки я бы рекомендовал восемнадцать месяцев, а дальше посмотрим.

А дальше посмотрим.

Я сейчас потеряю сознание. Или меня вырвет. А может, и то и другое.

Я не знаю, как мне это удается, потому что тело я почти не чувствую, но я спрашиваю:

— Можно мне воды?

Через минуту у меня в руках запечатанная бутылка, и я залпом выпиваю половину за несколько секунд. Доктор Симмонс, по-прежнему, молчит и не отрывает от меня взгляда.

Закрутив крышку и поставив бутылку на кушетку, я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Мисс Стивенс, я пони…

— Что мне теперь делать? — выпаливаю я, заставая врасплох нас обоих.

Я замечаю, как его хмурый взгляд становится еще глубже, но в глазах появляется что-то новое. То, что мне совсем не нравится. Что-то очень похожее на жалость.

— Простите. Я… не знаю, зачем я вообще это спросила.

Я хватаю бутылку и сумку, чувствуя, как щеки заливает жар. Не могу поверить, что только что сказала это ему.

Я не назвала бы себя сверхзакрытым человеком, но и изливать душу незнакомцам — тоже не про меня. Или почти незнакомцам.

— Мисс Стивенс.

Наши взгляды встречаются, но я уже на ногах и садиться обратно не собираюсь.

— Простите. Я все поняла, эм, из того, что вы сказали. Восемнадцать месяцев. Я не буду нагружать лодыжку без необходимости. Спасибо. Увидимся завтра, доктор Симмонс.

— Наш сеанс еще не…

— Простите, мне правда нужно идти. Увидимся завтра.

Потом, когда у меня будет официальное разрешение поплакать в душе, я подумаю о том, как смотреть ему в глаза на следующем сеансе. А сейчас мне нужно убраться отсюда, если я хочу продолжать дышать.