Мой взгляд снова цепляется за мужчину в машине неподалеку. Он тоже смотрит на бар, и теперь я различаю некоторые черты: пожилой, лысеющая голова, злобная гримаса. Вроде бы ничего угрожающего, но в животе оседает странное чувство и никуда не уходит.

Я убеждаю себя, что он, должно быть, кого-то ждет. Друга, родственника, партнера. Район не опасный, но темнота есть темнота. Возможно, мы оба сегодня просто добровольные трезвые водители, и ничего больше.

Но… нет. Это все равно кажется неправильным.

Моя интуиция еще ни разу меня не подводила, и сегодня я точно не стану ее игнорировать.

Не давая себе времени передумать, я запираю машину и иду к нему медленно, почти вальяжно. Если он опасен, я не хочу, чтобы он почувствовал угрозу. Мой рост — около ста девяноста шести сантиметров — и моя вечно хмурая физиономия, как выразился бы Грэм, не производят лучшего первого впечатления.

Подойдя ближе, я замечаю, что окно у него опущено, а левая рука лежит на дверце. Лишь когда я почти рядом, он бросает на меня взгляд. Его темные, морщинистые глаза скользят по мне с головы до ног, но он молчит.

Отлично. Тогда играем по моим правилам.

— Все в порядке? — спрашиваю я, засунув руки в карманы. Нарочно держу голос непринужденным.

Мужчина настороженно смотрит на меня снова.

— Ты коп? — Его голос не такой низкий, как я ожидал.

Я игнорирую вопрос.

— Мне просто интересно, почему вы уже минут двадцать не сводите глаз с той двери.

Он фыркает.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

Я снова смотрю на дверь — она открывается, но выходит не Мэдди. Я не хочу, чтобы она увидела этого типа, поэтому решаю свернуть разговор.

— Если вы никого не ждете, советую немедленно покинуть эту парковку.

Это его задевает. Я вижу: он понимает, что сейчас не в выгодном положении — я стою рядом, а он пристегнут ремнем в машине.

— Так ты коп или нет? — спрашивает он снова, явно нервничая из-за этой возможности.

— Может быть.

Между нами повисает долгая пауза, после чего он заводит двигатель.

Я знал. Блять, я знал, что он никого не ждал.

Не глядя на меня, он срывается с места и уезжает, но я возвращаюсь к своей машине только тогда, когда его фары исчезают за поворотом. Скатертью дорога.

Я не хочу пугать Мэдди рассказами о возможных придурках, ошивающихся возле ее работы в такое время, но с Моникой я обязательно поговорю.

Или, что еще лучше, буду заезжать за Мэдди, когда у нее ночные смены.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, насколько она безумна. Я ей не друг, не брат, вообще никто, чтобы так о ней заботиться. Сегодня я оказался здесь совершенно случайно. Поэтому и предложил подвезти. Но я не могу специально подстраиваться ради нее.

Здесь могут быть опасные люди. Кто-то может причинить ей вред.

И одна эта возможность сжигает меня заживо.

Когда я подхожу к машине, дверь у Моники снова открывается, и на этот раз выходит Мэдди с пакетом навынос в одной руке. Она ослепляет меня одной из своих сладких улыбок.

— Я знаю, ты уже ужинал, но это было давно, так что я взяла тебе куриные крылышки. Нормально?

Черт.

Ее улыбка становится шире, и темная воронка в моей груди — тоже.

Черт.

Я прочищаю горло и отвожу взгляд.

— Поехали, отвезу тебя домой.

Глава 13

Мэдди

Есть кое-что, что стоит сказать о влечении. Оно, как и обида, неподвластно контролю — уж я-то это знаю, потому что пыталась.

Мне было пять, когда я впервые почувствовала обиду. Я до сих пор помню это так, будто все случилось вчера, а не шестнадцать лет назад.

Когда я впервые приехала к маме в реабилитационный центр после того, как переехала к брату и Грейс, от одного вида ее в том месте, вдали от меня, в животе осело странное чувство. Что-то тяжелое и кислое — с таким я раньше не сталкивалась, но уже знала, что мне это не нравится.

Лишь гораздо позже я начала замечать, что у всех вокруг — в школе и в балетной студии — есть родитель, в чьи объятия можно броситься. Мама, папа, отчим — разве это имело значение?

Сначала появилась обида, злость и даже ненависть. Почему у всех моих друзей есть мама и папа, а у меня — нет?

Потом пришло чувство вины.

Да, у меня не было мамы, которая читала бы сказки на ночь и учила кататься на велосипеде, и не было папы, который защищал бы меня и играл со мной в домике. Но я вовсе не была одна. Я не была одинока. У меня были старший брат и невестка, которые ни разу не колебались, делая для меня все это — и даже больше.

Со временем обида на маму превратилась в обиду на саму себя. Потому что у меня были люди, которые меня любили и за меня переживали, а я все равно не могла залатать эту зияющую дыру в груди. Этого по-прежнему было недостаточно, чтобы исцелить. И сейчас недостаточно.

Она называла меня неблагодарной, и, пожалуй… что ж. Она была права.