— Я не вылетала. Мне нужно было уйти.

Он мне не верит.

— Сразу после того, как я сообщил тебе не самые хорошие новости о ходе восстановления? До этого ты никуда не спешила.

Просто будь честной, Мэдди. Хоть раз в жизни не прячься за жалкими оправданиями, в которые никто не верит.

Я откидываюсь назад и вытираю потные ладони о леггинсы.

— Поверьте, док. Вы не хотите это слышать.

— Тогда зачем я здесь?

Я пожимаю плечами.

— Выпить. Вы сами так сказали.

Я понимаю, что веду себя сложно, но какая альтернатива? Раскрыть годы комплексов и травм почти незнакомому человеку, который к тому же мой физиотерапевт? Это вообще этично?

Его пальцы отбивают ритм по деревянной столешнице, и он едва слышно, раздраженно вздыхает.

— Ты сказала, что планировала в ближайшем будущем попасть в балетную труппу, а теперь расстроена, потому что думаешь, что больше не сможешь этого сделать. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Он туда лезет.

Я ерзаю на мягком сиденье и смотрю мимо его плеча, наблюдая, как завсегдатаи заходят и выходят из бара. Я могла бы уйти прямо сейчас, если бы захотела. Выбор за мной. Я не обязана об этом говорить. Он не станет меня удерживать, а если бы попытался, рядом Мэтт и Моника — надолго бы его не хватило.

Но я не хочу сбегать. Годами я старалась держать это в себе, не докучать никому своими навязчивыми и не очень навязчивыми мыслями. Бог знает, чем закончился прошлый раз, когда я открылась кому-то. Ничем хорошим.

К тому же доктор Симмонс… Он спрашивает. Сомневаюсь, что он понимает, во что ввязывается, но если получит полный набор «нервного срыва Мэдди», это будет его вина.

Кроме того, что он мой физиотерапевт, он мне никто. Совсем. И если он не захочет больше меня вести, он может передать меня другому специалисту, так что я не останусь без помощи.

Мне буквально нечего терять. Разве что немного времени, но к этому я привыкла.

Я сглатываю, но ком в горле никуда не девается.

— Вы не ошибаетесь.

— Хорошо, — медленно, почти мягко говорит он. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь. У тебя есть план Б?

Он понимает? Почему? Как? Впрочем, одного взгляда на дискомфорт на его лице хватает, чтобы похоронить мое любопытство. Сейчас не время. Возможно, его никогда и не будет, и это тоже нормально.

Раз уж мы уже говорим об этом — «об этом» как о моем худшем кошмаре, ставшем реальностью, — я позволяю себе помассировать виски и выглядеть чуть ближе к нервному срыву, чем раньше.

— Нет. У меня нет альтернативы. То есть есть. Пара вариантов, но ни один из них не зажигает меня по-настоящему. Ни к одному я не чувствую… призвания, если хотите. По крайней мере сейчас.

— В балетной сфере для тебя нет других возможностей?

— О нет, есть. Просто… — уж если говорить, то до конца. Он же спросил. — Я годами работала, чтобы попасть именно в эту балетную труппу. Она очень престижная, и иногда это казалось скорее мечтой, чем реальной возможностью, но несколько недель назад меня пригласили на прослушивание. Я травмировалась, готовясь к нему, и теперь… теперь мне кажется, что у меня нет будущего. В-все нормально. Я просто слишком остро реагирую.

Ладно. Я сказала это и не пролила ни слезинки. Для меня это победа.

Он задает вопрос века:

— Почему ты говоришь, что у тебя нет будущего?

Я пожимаю плечами.

— Я всю жизнь шла к одной цели, а теперь она исчезла навсегда. Если будущее и есть, оно не кажется мне светлым.

— Ты не можешь попробовать снова?

— Нет. Прослушивания закрытые, туда попадают только по приглашению. Их и так выдают считанные единицы — всего несколько в год. Я упустила свой шанс.

Произнести это вслух до сих пор кажется чем-то нереальным.

Он наклоняется над столом еще ближе и припечатывает меня одним из самых жестких взглядов за все время. Я глотаю желание поерзать под ним.

— Твое будущее не пропало. Это чушь. Сколько тебе лет?

У меня есть ощущение, что он знает ответ, но я все равно говорю:

— Двадцать один.

— Двадцать один, — повторяет он, и по его глазам скользит странная тень. — Ты правда считаешь, что в двадцать один твое будущее кончилось?

— В балете — да. — И в этом вся проблема. Вот почему я так спешила. — Балерины попадают в труппы в моем возрасте или даже раньше, потому что обычно уходят со сцены к середине тридцати. Карьера короткая, а я уже теряю половину.

— Ты ничего не теряешь. Ты восстанавливаешься после травмы, чтобы через несколько месяцев безопасно вернуться к балету. Ты не первая профессиональная балерина с такой травмой и точно не последняя. Я видел, как спортсмены полностью восстанавливались после куда худшего.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Я ценю то, что вы пытаетесь сделать. Просто я… — я качаю головой. — Все нормально. Забудьте.

— Скажи.

Я снова качаю головой, тру глаза и говорю: