Если бы Кайл не оказался таким сострадательным ангелом, я бы потеряла одного из самых близких друзей из-за того, что ослеплена собственной тьмой. Я даже не попыталась сопротивляться навязчивым мыслям, и именно это разъедает меня изнутри. Потому что я не из тех, кто сдаётся. Я не бегу, когда становится тяжело. Сэмми и Грейс вырастили меня так, чтобы я сияла, а я сама гашу свой свет.

Кайл прав — я ужасно справляюсь с последствиями травмы. Вообще никак. Я не делаю лучше ни себе, ни тем, кто меня любит, только утяжеляю тучу над собственной головой. Потому что, когда она наконец разразится дождём, я утону.

Да, моя нынешняя ситуация далека от идеальной, и я имею право оплакать будущее, которое мне больше не светит, но у меня всё ещё есть варианты.

Через четыре недели, когда я восстановлюсь, я смогу вернуться к танцам. Может быть, поступлю в магистратуру и найду новый путь. А если нет — всегда можно заняться преподаванием, как предлагала Грейс.

Моя жизнь не закончена, чёрт возьми. Я отказываюсь чахнуть, когда мне всего двадцать один, и мне ещё столько всего предстоит узнать о мире и о себе.

Я не хочу, чтобы меня жалели. Я просто хочу, чтобы в сердце было спокойно. И первый шаг к этому — принять тот факт, что моё настоящее выглядит не так, как я его представляла, но это не значит, что оно должно быть ужасным.

Я больше не хочу жить прошлым.

✽✽✽

— Снова, — говорит его низкий голос. Властный рокот, к которому я уже привыкла. — Хорошо. Еще раз.

Я выдыхаю неровно, устало, подчиняясь его командам. Оказывается, доктор Симмонс, моя лодыжка и резиновые эспандеры — так себе сочетание. Кто бы мог подумать?

Неважно, что я уже десять минут сосредоточена на этом упражнении, на том, как сгибаются пальцы, когда я снова и снова отвожу стопу назад. Сегодня по какой-то причине мне никак не удается удержать мысли на месте. И они уплывают.

Они возвращаются не только к пропущенному прослушиванию — предателю, — но еще и настойчиво напоминают о том странном моменте в парке, когда мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Ради собственного спокойствия я делаю вид, что это мне померещилось. Наверное, я просто пересмотрела криминальных сериалов.

Но, в конце концов, не может же постоянно идти дождь. После долгих уговоров и заверений Моники, что доктор Угрюмый дал добро — не дал, — мне все-таки удалось убедить ее позволить мне взять несколько смен в баре.

Обслуживать столики я, по понятным причинам, не могу, но идея мыть посуду, сидя на высоком табурете, ей понравилась достаточно, чтобы разрешить мне делать это три раза в неделю. Немного, но куда лучше, чем сидеть дома.

— Вот так. Еще раз.

Меня на мгновение отвлекает тепло его прикосновения, разливающееся по коже, когда он направляет мою лодыжку так, как ему нужно. Он не смотрит на меня и, кажется, не чувствует этой странной ноющей тесноты в груди, которая расползается каждый раз, когда его кожа касается моей. И снова становится легко утонуть в собственных мыслях.

Я думала, что возвращение к работе у Моники поможет мне вырулить жизнь обратно на рельсы, но пока это лишь напоминает, насколько я застряла.

Я правда стараюсь мыслить позитивно. Правда. Но это сложно, когда груз необходимости что-то делать со своей жизнью давит на плечи каждый день, каждую минуту бодрствования. У меня нет плана, и это сводит меня с ума.

Нет. Хватит себя жалеть. Мы больше так не делаем.

— Снова, — инструктирует доктор Симмонс.

Он, должно быть, замечает, что сегодня я мыслями где-то не здесь, потому что я клянусь — он рычит себе под нос, прежде чем теплая тяжесть его ладони опускается мне между лопаток. Его прикосновение мягкое, почти ласковое, и резко контрастирует с суровым выражением лица.

— Держи спину прямо.

Дрожь, пробежавшая сейчас по позвоночнику, никак не связана со звуком этого низкого баритона у самого уха. Совсем никак.

Я убеждаю себя, что его рука не задерживается на моей спине дольше необходимого, что мне просто мерещится, потому что я не в себе.

Когда он отступает на шаг и снова наблюдает за моей лодыжкой с безопасного расстояния, моя голова возвращается к своему любимому занятию — чрезмерному анализу.

Да, я пока не могу нормально двигаться, но голова у меня все еще на плечах и работает на полную. Я могла бы составить пошаговый план.

Может быть, в моем ближайшем будущем и нет балетной школы Норкасл, но в нем может быть… что-то другое.

— Хорошо. На сегодня достаточно.

Голос доктора Симмонса возвращает меня в реальность. Мы уже час делаем упражнения с резинкой, и хотя в начале недели я их ненавидела, теперь чувствую смирение.

Впервые за бог знает сколько времени я действительно ощущаю, как нога набирает силу. Я не должна удивляться, что он так хорошо делает свою работу, но, черт возьми, он настоящий волшебник.

Крошечная искра надежды снова вспыхивает в груди.

Я иду за ним к столу, почти не опираясь на костыли. Я все еще сомневаюсь, стоит ли полностью наступать на ногу, вдруг все испорчу, но понемногу возвращаю уверенность, расхаживая по студии туда-сюда.