— Восстановление идет по плану, — нарочно держу голос ровным. — Можешь позволять себе короткие выходы, но без фанатизма. И избегай лестниц.

Краем глаза вижу, как она кивает. Потом она медлит и подходит ближе к столу, за которым я сижу. Я не отрываю взгляда от экрана компьютера. Там нет ничего, кроме таблицы, которую я открыл по ошибке и в которой сейчас совершенно не нуждаюсь.

— Я… — начинает она и прочищает горло. Пробует снова, и мне не нравится, как тихо и неуверенно звучит ее голос. — Я хотела извиниться.

Фотография ее сияющей улыбки, на которую я не позволил себе смотреть дольше пары секунд в профиле приложения, заставляет ладони вспотеть.

— Все в порядке.

— Я знаю. Но… я извиняюсь не за это. В этот раз.

Медленно я поворачиваюсь к ней, заинтересованный тем, за что еще она считает нужным извиняться, хотя ничего мне не должна.

— За что? — спрашиваю я не потому, что мне так уж интересно, а потому что вижу: ей нужен толчок.

Она и правда не медлит.

— За тот вечер, когда мы встретились в баре Моники. Я хотела извиниться за то, что не выполнила ваши указания. Мне следовало остаться дома. — Она действительно это делает. Ладно. — Я… я боялась, что выход из дома отбросит меня назад в восстановлении.

У меня из горла вырывается что-то вроде хмыканья.

— С лодыжкой все в порядке.

Она молчит несколько секунд, а я снова впиваюсь взглядом в таблицу. Я понимаю, откуда у нее этот страх. Она боится, что собственная неосторожность могла стоить ей того восстановления, которое ей так необходимо.

Я был там. Я слишком хорошо узнаю эту тьму.

— Я все равно хотела извиниться.

— Хорошо.

Но она не уходит. Мэдди еще несколько мгновений стоит на месте, потом тянется к своей сумке и достает что-то шуршащее.

— Вот.

Я снова смотрю на нее. На протянутую руку и лист бумаги, который она мне подает. На… подожди.

— Это вам, — ее голос звучит застенчиво, неуверенно, и дрожь в пальцах почти незаметна. Но я ее вижу. — Это глупо, но… я слишком часто перед вами извиняюсь и подумала, что вы быстрее меня простите, если я подарю вам это.

Это…

Это мандала.

Она дарит мне мандалу.

Я не знала, что Вам нравятся мандалы.

Она заметила раскраску на днях, да? И решила, что будет хорошей идеей сделать мне такую?

Черт возьми.

— Ты сама это нарисовала? — удается выдавить мне. — Вручную?

Внутри поднимается что-то теплое и неправильное. Жар подбирается к шее, и я понимаю, что краснею, как чертов школьник.

— Да, — она отпускает рисунок, а я кладу его на стол, не в силах отвести взгляд. — Мой брат — тату-мастер, и я всегда тренировалась рисовать вместе с ним. Я рисую, когда нервничаю, и подумала… В общем, мысль о том, что мне снова придется извиняться, меня немного напрягала, вот я и сделала это для вас.

Я лишился дара речи.

— Мне правда следовало остаться дома, — продолжает она. — Но мама позвонила, и… это было важно, мне нужно было с ней встретиться. Мы редко видимся. А в бар я пошла потому, что захотелось бургер и свежего воздуха, но я приехала на машине и почти не ходила. Я раньше там работала, и моя начальница мне как подруга, так что я хотела ее увидеть.

Я даже не пытаюсь скрыть облегчение от мысли, что она не заметила меня вчера. Если бы она знала, что я ждал, пока она благополучно сядет в машину, разговор сейчас был бы совсем другим. И куда более неловким.

Я также намеренно пропускаю мимо ушей ее слова о том, что она редко видится с матерью. Чем меньше я знаю о Мэдди, мисс Стивенс, тем лучше.

Сейчас безопаснее всего сосредоточиться на мандале. Это круг с чем-то вроде цветка в центре. И если бы я не знал, что она нарисована от руки, я бы принял ее за одну из мандал из моих многочисленных книг. Настолько она хороша.

— Тот мужчина, что приходил с тобой на первый прием, твой брат?

— Да, — подтверждает она. — Он тату-мастер.

— Ты никогда не думала пойти по его стопам?

Не знаю, зачем я это спрашиваю. Мне не важно. Я не хочу узнавать ее лучше. Она моя пациентка, пациентка, которая на десяток лет младше меня, и есть границы, которые я никогда не переступлю. Одна из них — ненужная близость с пациентом.

— Ой, нет, — смеется она. Этот звук заставляет меня поднять на нее взгляд, на легкий изгиб губ. — Я не настолько хороша. Да и вообще, я всегда больше любила балет.

На этих словах ее улыбка меркнет, и я напоминаю себе, что я здесь для того, чтобы лечить ее физические травмы. И только их.

— Спасибо за мандалу, — говорю я как знак того, что разговор окончен. Следующий пациент появится с минуты на минуту, но даже если бы это было не так, болтать с ней — плохая идея. — Увидимся завтра.

Я вижу, что моя резкая отстраненность застает ее врасплох, но она мгновенно берет себя в руки и дарит мне яркую, не совсем искреннюю улыбку. В ответ я лишь смотрю на нее.

— Конечно. Да. До встречи, док.

Док. Вот это что-то новенькое.