Ей до тошноты надоело пережёвывать одни и те же споры. Братья помнили отца до того, как тот повредился в уме, и эта память застилала им глаза слепой нежностью. Эда не страдала подобной слепотой. Она видела лишь голые факты: Освин принёс всё в жертву ради воскрешения жены. Он сторговался с мистером Ночью ради вещи настолько противоестественной и чудовищной, что демон ухватился за шанс и заломил безумную, немыслимую цену.

Тысячу лет.

Освин не сумел бы расплатиться и за всю жизнь, не говоря уже о тех семи годах, что ему в неведении оставались отмерены. Он дал согласие сделать поручителями собственных детей — оформить страховой залог. И всё ради того, чего даже столь могущественный демон, как мистер Ночь, на самом деле дать не мог. Освин получил желаемое: наперекор законам мироздания Эммелин вернулась к нему. Вот только это больше не была Эммелин.

Слова мистера Ночи нахлынули на Эду тёмной приливной волной: «Вы жаждете и требуете с таким бесстыдством».

Она обхватила себя руками за плечи и зашагала прочь с окаменевшим лицом:

— Люди эгоистичны до мозга костей, Лори. А наш отец был хуже всех. Некоторые попросту не заслуживают прощения.

Брат поспешил следом:

— Я в это не верю, и тебе не след. Нельзя судить всех с такой беспощадной холодностью.

«А почему бы и нет? — хотелось огрызнуться ей. — Оглянись вокруг, братец. Что хорошего осталось в этом святыми проклятом городе?»

Эда грезила о том, как вырвется из сковавшего её мрака, в то время как алчные, неблагодарные горожане добровольно лезли в эту бездну на брюхе. Она презирала их. И отчаянно в них нуждалась. Они смиренно брели за Беном и Лори к зеркалу, словно прихожане на молебен, в тайной надежде исполнить самые безумные из своих вожделений. Жалко это выглядело или просто чудовищно нелепо — то, что демон откликался на их вопли, покуда Отец-Владыка хранил ледяное безмолвие?

Эда знала силу мистера Ночи. Видела её в блеске ртутных глаз, чувствовала, как она обжигает кожу морозным покалыванием всякий раз, когда демон оказывался рядом. Он был неоспоримо реален. Чего нельзя было сказать об Отце-Владыке — сколько бы другие ни твердили об обратном, сама Эда никогда не ощущала Его присутствия. Не знала тепла Его десницы ни в одну из тех редких минут, когда отваживалась вознести молитву.

А ведь когда-то Он звался совсем иначе.

«В начале времён Он правил плечом к плечу с шестью собратьями, и вкупе они сотворили земную твердь, море и небесный свод, — учил Священный кодекс. — Но когда соратников Его совратили земные пороки, Он выковал золотой клинок, рассёк завесу меж мирами и низверг предателей во тьму. Под Его дланью род людской обрёл ремесло и благочиние. Смертные поклялись чтить Его заветы, дабы не пасть проклятыми в Иной мир, где изгнанные лжебоги и поныне ждут своего часа в чернейшей скверне».

Эде с трудом верилось, будто первые демоны когда-то были совращёнными богами древнего Уэсланда. А уж байка о том, что грешники после кончины низвергаются прямиком в Иной мир, казалась и вовсе вздором: мистер Ночь явно не коротал вечность, отмахиваясь от страдающих людских душ как от назойливых мух. Но если милосердный бог и впрямь приглядывал за обитателями Уэсланда, в одном сомневаться не приходилось: семью Шоу Он отверг с порога. От одной мысли о том, сколь сильно они ненавистны тому, кто вроде как обязан любить Своих чад без условий…

Эда оглянулась на могилу отца.

Не верить вовсе было куда менее больно.

— Что до вчерашней ночи, — вновь подал голос Лори, — ты должна понять Бена. Он ведь просто…

— Смотри! — оборвала она на полуслове.

Замедляя бег перед кованой храмовой оградой, на мостовую выезжала конная процессия. Всадники плотным кольцом окружали богатую карету, красуясь в красно-серебряных гербовых ливреях Ордена Клинка. У каждого при седле покачивался палаш из серебряного сплава, слепяще сверкавший в белёсом утреннем свете. Лишь алхимикам, присягнувшим Церкви Веры, дозволялось сплавлять серебро со сталью столь искусно, чтобы клинок оставался смертоносным оружием. В горне обычного кузнеца подобный металл выходил чересчур мягким.

— Какого чёрта здесь забыли Клинки? — прошипел Лори.

Сердце Эды заколотилось о ребра взмыленным рысаком:

— Дыши ровно. Мы просто горожане, пришли помянуть родню.

— Ага, а ещё мы держим в подвале чертовски незаконный демонический артефакт! Что, если они пришли по нашу душу? Вдруг кто-то донёс?!

«Держи себя в руках». Эда перехватила его за запястье — ладонь Лори оказалась ледяной и липкой от пота. За оградой четверо всадников замерли в сёдлах, безучастно взирая на то, как вокруг них собираются ротозеи. Какой-то сорванец возбуждённо дергал мать за рукав, подпрыгивая на месте.

— Вряд ли. Они лишь эскорт. — Едва сорвались с её языка эти слова, как дверца экипажа распахнулась. Из кареты ступил на брусчатку сухощавый мужчина среднего роста и неторопливо откинул с головы капюшон из богатого пурпурного сукна.

Клирик.

— Похоже на священника, — выдавил Лори. — Или епископа… Думаешь, он прибыл принять приход после того, как епископа Эмери не стало?

«Не стало» — чересчур изящный эвфемизм для гибели от срамной лихорадки после неумеренных забав с портовыми шлюхами, однако сути это не меняло.