У въезда на следующий мост над рекой вздымался храмовый дом. Древнее здание из выцветшего известняка казалось бледнее покосившихся фахверковых домишек вокруг. Храмовый дом отмечал самый центр прихода Кроугейт, и хотя Эда не знала истовой набожности, ограду она посещала каждую неделю без промаха.

С крутого щипца крыши на неё скалилась каменная горгулья. Миновав кованую калитку, Эда пошла по гравию меж могильных плит, теснившихся по обе стороны дорожки. Они стояли так плотно друг к другу, что казалось немыслимым втиснуть сюда хоть ещё одно тело, даже за самые звонкие монеты. Она срезала путь по раскисшей траве, каждый раз морщась, огибая очередное надгробие. Будто мертвецам было до этого дело.

Искать нужный камень долго не пришлось: Эда прошла бы этой тропой с завязанными глазами.

— Прости, что припозднилась, мам.

Она опустила водяные лилии к подножию плиты из светлого камня. Сколотой и выветренной, но надпись на ней ещё читалась: Эммелин Шоу. Жене и матери.

Эда никогда не знала Эммелин. Той самой, что основала лавку и не боялась выезжать далеко за пределы Уэсланда в поисках редчайших, самых вожделенных диковин. По общим пересудам, она была женщиной начитанной и дерзкой. Эду мутило от мысли, что единственным наследием матери остались слова «жена и мать». Мать дочери, убившей её в родах, и жена человека вроде Освина…

Она покосилась на соседнее надгробие — более свежее и тёмное. Лицо её ожесточилось.

Освин Шоу за всю жизнь покидал Блэкбридж лишь однажды. Он не блистал образованностью Эммелин и не обладал её жаждой приключений, зато отлично ладил с цифрами и умел расположить к себе покупателей. Вдвоём они подняли скромное, но уважаемое дело. Если верить Бену, в лавке некогда с утра до ночи кипела торговля.

А потом Эммелин умерла, производя на свет Эду. Освин так и не оправился от потери. Месяцами он едва притрагивался к еде и не спал, а трое маленьких детей были для него не заметнее призраков. Лавка стояла запертой. Освин днями и ночами строчил письма и штудировал книги Эммелин, пока огарки свечей не оплывали в золу. «В один прекрасный день он просто ушёл, — рассказывал Бен. — Заплатил старухе Мэри по соседству, чтобы та присматривала за нами и кормила. Его не было несколько недель. Пока он внезапно не вернулся».

Вместе с зеркалом.

— Так и знал, что ты здесь.

Лори шлёпал к ней по грязи, плотнее запахивая плащ на шее. Дождя этим утром не было, но низкое серое небо над Блэкбриджем вечно грозило ливнем.

Эда скрестила руки на груди:

— А ты разве не должен быть дома? Бен уже ушёл на работу.

— Лавка не развалится. Мне нужно было перехватить курьера.

— А-а. Значит, опять донимаешь Национальную библиотеку?

— У них богатейшая коллекция на закрытых торгах, и трактат «Языческие ритуалы Уэсланда» значится в описи — я дважды сверился. — Он сердито шмыгнул носом. — Просто нас постоянно перебивает по цене какой-то коллекционер-засранец.

— Может, уступишь ему наконец? — Заметив оскорблённую физиономию брата, она прибавила: — Мы не можем скупать столько нового товара каждую четверть года. Неужели одна книга того стоит?

— Стоит! И меня оскорбляет, что ты вообще об этом спрашиваешь. Это Бену положено быть унылым филистером с воображением как у чайной ложки, но не тебе же! Я же толковал, какая это редкая вещь…

— Умоляю, только не заводи шарманку по новой. Ты мне всю охоту к книгам отобьёшь.

Он пихнул её в плечо; Эда толкнула его в ответ. Лори повернулся к могилам, и ухмылка сползла с его лица. Он вытянул одну из мокрых лилий с могилы матери и переложил её на плиту Освина.

Раздражение в груди взвилось, точно пламя от кузнечных мехов:

— Я принесла их не для него.

— Он наш отец, Эди. Он был хорошим человеком. Просто… сбился с пути.

Эда зло усмехнулась:

— Так вот как ты это называешь — бросить собственных детей ради охоты за проклятым зеркалом? Он тоже «сбился с пути», когда заключил сделку, которую не мог оплатить, и обрек нас расхлёбывать это дерьмо после своей кончины?! И всё ради того, чтобы вернуть её!

— Замолчи. — Карие глаза Лори полыхнули яростью. Они были точь-в-точь как у неё самой, и в них Эда увидела собственное отражение: румяные щёки, россыпь веснушек и растрёпанный золотистый вихрь волос вокруг плеч. — Ты была младенцем. Ты ни черта не помнишь.

— Зато вы оба мне рассказали, — отчеканила она. — Как вы с Беном наткнулись на него в прихожей среди ночи. Он был весь в сырой земле, а рядом — баба, ещё грязнее, в погребальном саване. Даже пятилетний сопляк сообразил бы, что вернулась она совсем не такой, какой уходила…

— Заткнись! — сорвался Лори. — Я помню свои слова! И знаю, что он натворил. Он сходил с ума от горя, Эда. Он оступился! Ты не имеешь права судить его вечно. Он сделал это из любви!

— Это была не любовь. Это было безумие.