— Подпиши здесь, славный Бартоломью, и ты получишь свою справедливость.

Тишина налилась свинцом. Потрескивало пламя.

— Мне… мне нечем подписать.

Мистер Ночь извлёк крошечный нож цвета вываренной кости откуда-то из складок плаща. Он стоял так близко, словно заключал мужчину в объятия со спины, терпеливо протягивая в руках клинок и свиток. Змей, обвивший намеченную жертву, — не сжимающий кольца до хруста, но и не дающий шанса ускользнуть.

— Твоя кровь — единственная подпись, которая мне нужна. Крошечный надрез, и дело сделано.

«Беги, — мысленно кричала Эда. — Беги немедленно, дурак, и не оглядывайся. Что бы он ни дал, оно не стоит той цены, которую ты потеряешь!»

Но у неё не было роскоши поступать правильно. Будь у неё выбор, она никогда бы не подвела Бартоломью к зеркалу. Эде оставалось лишь закусить губу до крови и смотреть.

Бартоломью шумно выдохнул. И протянул дрожащую руку навстречу лезвию…

Дверной колокольчик залился весёлым трезвоном.

Эда дёрнулась от неожиданности и с размаху шлёпнулась прямо на задницу. Дверь подвала мягко качнулась и закрылась.

Дерьмо!

Она вскочила на ноги, торопливо отряхивая юбки. Поправила косу и бросилась обратно сквозь лабиринт полок. Непокорные кудри терпеть не могли заколки; вокруг ушей уже выбились мелкие, взъерошенные прядки.

Она обогнула массивный платяной шкаф, отделявший торговый зал от прихожей, и Лори тут же вцепился в её причёску — Эда даже не сомневалась.

— Твои заросли снова прорываются на волю, — ухмыльнулся он.

— А ты похож на мокрую крысу.

— Всё равно краше тебя.

Лори был длинным и неуклюжим, сплошь локти да колени. Дождь лишь подчеркнул его худобу: шерстяной плащ облепил плечи, а мокрые завитки волос намертво прилипли к черепу.

Бен задвинул за собой плотные портьеры и встряхнул капюшон, сбрасывая капли. В отличие от гибкого Лори, Бен был плотно сбитым и мускулистым. Квадратная челюсть и грубоватые черты лица выдавали в нём упрямца, и только густая копна волос придавала облику толику мягкости. Эде нравилось думать, что Бен запугал свои волосы до идеальной гладкости ещё в материнской утробе, наотрез отказавшись наследовать фамильные буйные кудри.

— Эда. — Бен вперил в неё тяжёлый, внимательный взгляд. — Что стряслось?

И как он вечно это делает? Пытаться утаить что-либо от Бена — дурацкая затея; нюх у него был как у ищейки, а глаз — как у ястреба.

— Не понимаю, с чего ты вечно решаешь, будто что-то не так…

— Сквозняк. — Он выразительно покосился на потрескивающие свечи в люстре. Тон его резко упал: — Дверь в подвал открыта?

Лори как раз стаскивал через голову плащ, но теперь замер как вкопанный.

Отрицать очевидное не имело смысла.

— Приходил человек. Спрашивал про зеркало.

Бен молча повесил плащ на крючок.

Эда насупилась:

— Он знал пароль, был готов заключить Пакт. Никого рядом не вертелось, я проверяла. Я понятия не имела, когда вы вернётесь, и не собиралась упускать его!

— Ты вечно ноешь, что я тревожусь без повода, и сама же этот повод даёшь! Сколько раз я повторял тебе: никогда…

— Никогда не водить никого к зеркалу в одиночку, да-да. Но вопреки тому, что ты сам себе вбил в голову, Бен, я вполне способна справиться с этим делом. Или ты предпочёл бы тянуть нашу кабалу до бесконечности? Мы не можем позволить себе разбрасываться Пактами на пустом месте!

— Твоя безопасность — более чем веский повод. — Бен сделал к ней два резких шага; Эда машинально попятилась. — Ноги твоей не будет наедине с этим демоном дольше, чем строго необходимо!

— Мистер Ночь не тронет меня. Он никого из нас не тронет. Не посмеет — это прописано в…

— В нашем Пакте, да. Я помню этот пункт.

Эда ощетинилась:

— Не в нашем! Это отец втравил нас в это дерьмо.

Карие глаза Бена полыхнули:

— Эда…

В прихожую кубарем влетел Бартоломью. Огибая полки на вираже, он сшиб подставку для книг, но тут же замер на месте, наткнувшись на них взглядом. Глаза у него стали круглыми, как у вспугнутой лошади.

От неожиданности Бен тут же заслонил собой выход. Сначала Эда испугалась, что брат всё сделал правильно: страх наконец накрыл Бартоломью с головой. Он передумал и пытался сбежать. Придётся угрожать ему. Избить, если понадобится, лишь бы держал пасть на замке. По коже пробежал мороз.

Но затем она увидела его ладонь. По пальцам струилась тёмная свежая кровь.

Его надрезали.

Всё кончено.

Бартоломью шагнул вперёд, пошатываясь на негнущихся ногах. Он баюкал раненую руку в ладони и ошалело смотрел на Эду:

— Я не… не чувствую особой разницы. Разве я не должен чувствовать себя иначе?