Мистер Ночь прав — они не имеют права оступиться сейчас. Не теперь, когда два десятилетия рабства наконец подошли к своей развязке. Каково это, гадала она, — жить вне его тени? Вырваться на свет, потерянными и чистыми, точно неоперившиеся птенцы? Эда не знала.

В груди шевельнулась надежда, следом за которой тут же пополз липкий жгутик страха.

Новая жизнь. Чистый лист. Шанс узнать, кто они такие.

И на их пути оставался всего один Пакт.

Глава 2

Цветы в Блэкбридже были редкой роскошью, но Эда знала, где их искать.

Город раскинулся гигантским скоплением каналов, мостов и взмывающих ввысь шпилей — древнейшая громада во всём Уэсланде. Средь утоптанных мостовых зелень едва выживала, если не считать ухоженных садов Верхнего города. Но лавке «Антиквариат и диковины Шоу» повезло с местом: аккурат напротив неё тянулся переулок, выходивший к протоке Святого. Великая река рассекала город с востока, и по её илистым отмелям порою цвели водяные лилии.

Эда осторожно спустилась по служебным ступенькам к самой воде. Кромку берега затянуло густой тиной, в которой притулилась кучка нежных водяных лилий; она сорвала щедрую охапку. Цветы были мокрыми и помятыми, зато не стоили ни гроша. Алдит Мур содрала бы две медяшки за свои нарядные букетики, а доходы лавки Шоу не позволяли столь легкомысленных трат каждую неделю. Эде так даже больше нравилось. В том, чтобы добывать всё самой, была честность. Никому и ничего не должна.

По утрам на отмелях кипела жизнь: повсюду шныряли уличные оборванцы, высматривая лёгкую поживу. Выпрямившись, Эда ничуть не удивилась, обнаружив за спиной мальчишку в засаленном тряпье. Она на лету перехватила его вороватую ладонь:

— Какого чёрта ты шаришь по моим карманам? — проворчала она, пока тот шипел, как драный кот. — Я что, похожа на богачку?

— Пусти-и! — Он забрыкался и забился в хватке. Она разжала пальцы, и мальчишка кубарем покатился по ступенькам.

— Вон там, на улице, встала двухконная карета с золочёными дверцами. Там и пытай счастья.

Пацан сплюнул ей под ноги и дал дёру. «Клянусь, они с каждым днём наглеют всё сильнее».

Она зашагала по главному тракту на запад. Протоку Святого издавна почитали межой, отделявшей богатые кварталы Верхнего города от бурлящего хаоса Нижнего. Жизнь у самой реки превратила мир Эды в причудливое смешение того и другого. Её пристанищем был приход Кроугейт — диковинный плавильный котёл из ремесленных кузниц, ржания ломовых коней, визга детворы и собачьего лая. Поток из центрального города нёс сюда звон подков и грохот экипажей, бойких уличных скрипачей и деловитых торговцев.

Она чувствовала себя чужой среди этой суеты.

В дверях какой-то лавки перешёптывались две девицы в подолах с заскорузлой каймой, заливаясь звонким смехом и опираясь друг на друга. От этой картины у Эды сжалось сердце. У неё самой подруг не водилось. О чём бы она болтала с ними, как судачат между собой другие женщины? Какими заветными тайнами, какими сокровенными крупицами души могла бы поделиться, если любое неосторожное слово вслух грозило затянуться виселичной петлёй на её шее? Пока отцовский долг не закрыт, любая близость вела к катастрофе.

Эда вспомнила Ваймонда. Сын купца впервые заглянул в их лавку по делу, но затем возвращался снова и снова под мелкими, шитыми белыми нитками предлогами — лишь бы снова оказаться рядом. От его тёмных глаз её сердце заходилось непривычно частым боем, и вскоре они уже тайком ускользали от чужих глаз. Она дорожила теми украденными мгновениями: лихорадочными, пьянящими, принадлежавшими только ей одной. Деля постель с Ваймондом, так легко было обманываться.

Но когда он предложил бросить отцовское дело — остаться в Блэкбридже ради неё, — Эда заставила себя назвать его глупцом. Сказать в лицо, что их связь была лишь пустой интрижкой. Ваймонд уехал с разбитым сердцем. Эда позволила себе разрыдаться, пока Лори неловко гладил её по волосам и бубнил, что с красавчиками всё равно всегда одна морока и слёзы.

Ваймонд никогда не узнает, что она спасла его. Ни один смертный не должен был любить её. Не тогда, когда вся её жизнь вымощена тенями.

Эда тряхнула головой, сбрасывая морок, точно дурной озноб.

У одной из девушек в дверном проёме на груди покачивался пузырёк с коллоидным серебром. Дешёвая подделка, вне всяких сомнений, какими торгуют на каждом перекрёстке под видом оберега от нечисти. Настоящее серебро, как баяли, разъедало демонскую плоть хуже кислоты. Не то чтобы Эде требовалась подобная защита. Пузырёк лишь колко напомнил о зияющей пропасти между нею и остальным миром. В этом городе она была не более чем призраком. Друзья, любовники, обереги от демонов — всё это для неё пустой звук.

Эда отвела взгляд, пока горечь не поднялась к горлу едкой желчью.