Она развернулась и вихрем взлетела по лестнице. Лори крикнул её имя вслед. Эда даже не обернулась. Она ненавидела эту малодушную резь в глазах, эту сосущую боль в горле. Но слёзы хлынули из глаз лишь тогда, когда за её спиной с грохотом захлопнулась дверь спальни.

***

Эда спала тревожно и чутко. В предрассветные часы она почти каждую ночь кралась по коридору, чтобы набрать себе кружку воды.

Быть может, именно поэтому он знал, где её поджидать.

Семья Шоу ютилась на втором этаже, прямо над лавкой. Крохотная кухонька переходила в тесную, заваленную вещами гостиную, которая казалась лишь продолжением царившего внизу хаоса. Обычно Эда непременно спотыкалась о какую-нибудь книгу или безделушку, брошенную Лори где попало.

На этот раз она споткнулась лишь потому, что перед их очагом сидел мистер Ночь.

— Добрый вечер, Эда. — Он слегка наклонил голову. — Или, вернее сказать, доброе утро.

Пламя весело потрескивало, вновь занявшись от едва тлевших углей. Мистер Ночь расположился на мягкой скамье, служившей им диваном, и плавным жестом пригласил её присесть рядом. У Эды пересохло во рту. По пальцам одной руки можно было пересчитать случаи, когда он являлся сам, без предварительного зова.

Ночь после похорон отца — её она помнила отчётливо. Мистер Ночь никогда не давал обещания защищать Освина от обычных недугов, и хворь скрутила отца в считаные дни. Едва тело предали земле, демон пришёл в их дом.

Быть может, тогда она была слишком мала, чтобы осознать опасность, или непосильная тяжесть того дня выбила из неё остатки здравого смысла. Но Эда смотрела на мистера Ночь, присевшего на край её кровати, лишь с мимолётной, смутной тревогой. И хрипло выговорила: «Я плачу только потому, что не знаю, как нам жить дальше. Мне не жаль, что он умер. Наверное, я должна тосковать по нему, но не могу».

Демон лишь улыбнулся и протянул руку, смахивая слезу, катившуюся по её щеке: «Ты поступаешь мудро, сберегая скорбь для тех, кто её истинно заслуживает, милая Эда. А теперь спи. Всё будет хорошо».

Эда — семилетняя девчушка, захлёбывающаяся слезами и отчаянно жаждущая отца, которого у неё никогда по-настоящему не было, — вцепилась в одеяло и прошептала: «Ты обещаешь?»

«Я знаю это».

«И вот я уже взрослая женщина, а он не изменился ни на йоту».

Она опустилась на скамью подле него — выдержав благоразумную дистанцию:

— Не ждала увидеть вас снова так скоро.

— В самом деле. Мне не по нраву ваш бренный мир. В нём слишком много шума и грязи. Но беседы с тобой доставляют мне истинное удовольствие, милая. — Он сидел, полуобернувшись к ней, чинно сложив руки на коленях. В этой позе сквозила искусственность, точно он позировал художнику для парадного портрета. От него веяло студёным зимним ветром и первозданной древностью.

Она тщательно взвешивала каждое слово:

— О чём же вы хотите поговорить?

— О нашем Пакте, само собой. Я не шутил: тебе следовало бы радоваться, ведь свобода уже на пороге. Однако же дорогой Бенджамин вечно мрачнее тучи. Он мне не доверяет, хоть я ни единым словом не покривил душой. — Серебряные глаза демона сузились. — А ты мне доверяешь?

Эда вспомнила, как он утирал её детские слёзы, когда ей было семь. Его незримое и зримое присутствие, тенью сопровождавшее её всю сознательную жизнь. Он пугал. Он был смертельно опасен. Он держал её жизнь на ладони своей жестокой, мертвенно-бледной руки.

Если не считать братьев и этой лавки, он оставался единственной неизменной константой во всём её существовании.

— Быть может, мне и не стоит доверять вам. — Она уставилась на танцующие в очаге языки огня. — Бен уверен, что вы замыслили обмануть нас.

— Бенджамин глуп. А ты — нет. — Похвала согрела её изнутри тайным теплом. — Ты видишь людскую алчность и себялюбие так же ясно, как вижу их я, Эда Шоу. Твои братья и весь остальной людской сброд презирают мой род, но при этом с пеной у рта жаждут наших даров — нашего могущества. Лицемерие заложено в самой вашей породе. Ровно так же, как в моей природе заложена тяга к драгоценным вещам. — В неверном оранжевом мареве черты его лица казались размытыми, отрешёнными. — А в подлунном мире нет ничего драгоценнее самого времени.

Вот почему он не старился. Демоны выкачивали годы из смертных жизней, чтобы длить собственное бытие. И едва их Пакт завершится, у мистера Ночи больше не останется рабов, готовых подносить ему чужие годы жизни, словно спелый виноград на серебряном блюде. Двадцать лет ему пальцем о палец не приходилось ударять; неужели он так просто отпустит эту кормушку?

— Что произойдёт, когда мы выплатим долг сполна? Врата останутся здесь. Вы… ждёте, что мы продолжим приглядывать за ними? — Слова давались с трудом, вязкие, как смола; ей до дрожи не хотелось облекать этот вопрос вслух.

— У меня нет иных ожиданий, кроме исполнения пакта твоего отца. Принеси мне эти десять лет, и твоя жизнь всецело станет твоей.