Эда почти прикрыла подвальную дверь — оставив щёлку буквально в пару дюймов — и опустилась на корточки, прильнув к проёму. В пролёте лестницы как раз виднелся затылок Бартоломью. Но куда отчётливее выступал мистер Ночь, мерно мерявший шагами комнату. Даже в движении он сохранял сверхъестественную неподвижность: ни крупицы лишнего усилия, ни единого случайного жеста, каждый шаг выверен с точностью часового механизма. Его голова покоилась на плечах с противоестественным спокойствием. Куда бы он ни поворачивался, его немигающий взгляд ни на миг не покидал Бартоломью. Это напомнило Эде заколдованные портреты в сумрачных галереях, чьи нарисованные глаза неотступно следят за каждым твоим шагом.

Бартоломью выдавил что-то сорванным, тонким голоском. Единственное, что долетело до Эды, — слово «справедливость». В голове тут же закружился вихрь догадок. Значит, не банальные деньги. Месть? Она подслушивала достаточно часто, чтобы знать: эти два повода правили бал. Если бы только сделочники осмеливались говорить о последствиях вслух, возможно, куда меньше безумцев стремилось бы переступить порог лавки. Подобные сделки редко кончались добром.

Однажды, вспомнила Эда, к ним явился бедняк, умолявший о золоте — о таком куше, который не смогли бы промотать и правнуки его правнуков. Мистер Ночь обратил булыжники в золотые марки; наутро они заполнили тесную каморку нищего в доходном доме, громоздясь под потолок и вываливаясь из распахнутых окон на мостовую сверкающим дождём. Обезумевшие соседи облепили дом как саранча, расхватывая монеты в пьяном угаре, пока не подоспели рыцари Ордена Клинка и не конфисковали остатки. Бедняк, справедливо обвинённый в союзе с нечистью, в ярости и отчаянии примчался назад, в лавку Шоу.

«Ты забыл уточнить, где и как желаешь получить своё драгоценное золото, — бросил ему тогда мистер Ночь. — А теперь проваливай, пока я не выпустил тебе кишки прямо здесь. Если, конечно, ты не жаждешь заключить ещё одну сделку?»

Не прошло и двух недель, как Клинки выследили и вздёрнули несчастного.

Некоторое время спустя в подвал пришла молодая женщина, заливаясь слезами из-за неверного супруга. «Я так люблю его, но его взгляд вечно ищет других. Боюсь, я потеряю его. Сделай так, чтобы он видел лишь меня одну!» Мистер Ночь преподнёс ей зачарованное кольцо. К утру её муж ослеп. В разорённой темноте собственных глаз он видел лишь её фигуру — и сияющий ободок перстня, маячивший перед ним призраком, куда бы он ни повернулся. Безумец назвал это проклятием. И задушил жену прямо в гостиной. Городские листки трезвонили об этом преступлении не один день.

Отвращение Эды боролось с жгучим интересом, пока она разглядывала Бартоломью. Она презирала любого, у кого хватало дурости связываться с чертями, и ненавидела саму необходимость приводить их к мистеру Ночи. Но по крайней мере, когда люди молили о несметных богатствах, неземной красоте или власти, её неприязнь казалась оправданной. Жадность и тщеславие презирать легко. Но явиться сюда ради мести? Чтобы заглушить боль растоптанного сердца или исправить чудовищную несправедливость?

Таких ей было искренне жаль.

Мистер Ночь замер на месте:

— Моя цена. — Он задумчиво провёл пальцем по нижней губе. — Двадцать лет.

Эда шумно втянула воздух сквозь зубы. Двадцать! Не самая чудовищная плата из тех, что он когда-либо заламывал, но пугающе близко к пределу. Клирики Церкви Веры любили разглагольствовать об опасности погубить бессмертную душу в дьявольских сделках, но, если души и существовали, демонов они не заботили вовсе. А вот человеческие годы…

— Д-двадцать? Это же грабёж! — Бартоломью сорвался с шёпота. Его голос взвился от негодования.

— Вовсе нет. — Глаза мистера Ночи зловеще блеснули. Огонь в бра тревожно затрепетал. Тени поползли вверх по стенам, растекаясь по потолку чернильной жижей. — Это в точности та цена, которой стоит твоя просьба. Но если ты не готов платить…

— Я… я просто…

— Вы только послушайте, как блеет этот ягнёнок! — рассмеялся демон. — Я, я, я. Именно за этим вы и приходите, не так ли, смертные? Вы жаждете и требуете с таким бесстыдством. Впрочем, пустое. Я далёк от осуждения. — Мистер Ночь неслышно вырос за спиной Бартоломью и по-приятельски опустил ладонь ему на плечо. — Я в силах исполнить твои самые потаённые чаяния. Тебе нужно лишь уступить мне крохотную толику времени взамен. Да и что такое время для вас, людишек? — Голос демона сделался вкрадчиво-ласковым. — Ваши жизни и без того так легко обрываются в любой миг.

Лёгкий взмах руки — и в пальцах демона буквально из воздуха соткался плотный пергамент. Эда сразу узнала витиеватую вязь заголовка, выведенного смелыми размашистыми буквами: Связующий пакт смертного торга. Остальной текст скрывался в полумраке, за исключением главного пункта, неизменного для каждого договора: если демон не исполнит свою часть соглашения, оговоренное число лет будет списано со срока его собственной жизни. Насколько знала Эда, это был один из двух единственных способов, какими сделочник мог вернуть отданные годы назад.

Рыжевато-бурые чернила контракта блестели в пламени факелов. Эда ни разу в жизни не видела, чтобы у мистера Ночи текла кровь, и часто гадала, как именно скрепляются Пакты. Неужели он режет собственную плоть? Обмакивает вычурное перо в чернильницу, полную драгоценной демонической крови, и чинно выводит строки за конторкой?

Мысль показалась до того нелепой, что Эда едва не фыркнула. Но в этот миг мистер Ночь уже склонился над плечом Бартоломью, губами касаясь его уха: