Воздух стоял сизый от трубочного дыма, раскатистого гогота и липкой вони дешёвого эля. Эда распахнула плащ, чтобы хоть как-то вдохнуть этот тёплый чад, но откинуть капюшон не осмелилась. Теперь ей стало ясно, почему Бен с Лори облюбовали это местечко. За столами и у стойки собрался настоящий паноптикум — при иных обстоятельствах от большинства здешних рож она шарахалась бы за версту. Ни один благородный господин или дама из приличного общества не подошли бы к этой клоаке и на пушечный выстрел. Уж явно не при свете дня.

Несколько любопытных взглядов скользнули по ней и тут же погасли. Большинство посетителей уже залили зенки до краёв, тоскливо таращась в пространство или вяло переругиваясь меж собой.

«Мне нужна выпивка. Так я меньше буду бросаться в глаза».

Эда вскарабкалась на колченогий табурет у стойки:

— Прошу прощения… сидра, пожалуйста.

Угрюмый трактирщик пару секунд сверлил её тяжёлым взглядом, прежде чем нехотя потянулся за глиняной кружкой.

Ей захотелось отвесить себе оплеуху. «Прошу прощения»?! Да здесь отродясь так не выражаются, дура набитая! Ей было слишком стыдно поднять глаза на кабатчика, когда тот с глухим стуком придвинул пойло. Эда уткнулась лицом в пену и сделала жадный глоток. Вкус отдавал ячменём сильнее обычного — уж не плеснули ли туда для объёма кислого пива? Впрочем, она явилась сюда не для того, чтобы оценивать убогий погреб «Кривой руки».

Эда цепко оглядела зал.

Мужик, разивший тухлой рыбой, сидел через два стула от неё, убито глядя в кружку, точно надеясь утопиться прямо в мутной жиже. «Возможно». За соседним столом сгрудилась кучка плешивых стариков; они пыхтели трубками и лениво бранились. «Нет. Слишком беззаботные». Возле окна жались две бабы с измождёнными лицами и узловатыми, распухшими от стирки пальцами. Они над чем-то противно заходились каркающим смехом, скаля чёрные пеньки зубов. Сплетницы. Слишком рискованно.

Внезапно дальний угол взорвался яростным воплем. Эда вытянула шею.

У чахлого очага четверо мужчин облепили стол, заваленный сальными игральными картами и опрокинутыми кружками. Один вскочил на ноги так резко, что его стул с грохотом полетел на пол:

— Ты шулер, мразь!

Сидевший напротив картёжник лишь вскинул руки ладонями вперёд, даже не пытаясь скрыть самодовольную ухмылку:

— Игра есть игра, братец. Умей проигрывать красиво! — Остальные дружно заржали.

Первый мужик побагровел до корней волос, вытянувшись в струнку:

— Я не могу столько спустить! Это всё, что у меня было. Давайте ещё раздачу… У меня золотой зуб есть…

— Да пошёл ты! — Другой игрок, лысый как колено, брезгливо отмахнулся. — На кой хрен нам твой гнилой зуб, придурок?

— Вот именно, я своей долей вполне доволен. — Победитель сгрёб к себе горку потускневших медяков и пузатую флягу.

— Я найду чем покрыть! Дайте сыграть ещё разок прямо сейчас, а завтра я принесу всё, что задолжал по ставке! Честное слово даю!

— Хватит мне зубы заговаривать. Я сказал — нет.

Воздух за столом мгновенно сгустился. Смех оборвался. Штаны у картёжников были без уличной грязи, а сытые, крепко сбитые туши выдавали достаток — в отличие от большинства завсегдатаев этого вертепа, отметила про себя Эда. Но они всё равно торчали в этой гаффемской помойке, яростно скалясь над объедками, будто свора голодных псов.

На секунду показалось, что проигравшийся полезет в драку. Но затем плечи его бессильно опустились. Он попятился назад, едва не запутавшись в ножках опрокинутого стула:

— Козлы.

— Смотри, чтоб дверь по сраке не съездила на дорожку!

Стол взорвался глумливым улюлюканьем.

Мужчина на негнущихся ногах побрёл к стойке. Замер, покачиваясь. Передумал и свернул прямиком к выходу.

Пульс Эды резко подскочил. Она развернулась к трактирщику и шлёпнула медяк о липкую доску:

— Спасибо.

Неудачник вывалился наружу, впустив в душный зал струю промозглого холода, от которой испуганно заплясали фитили масляных ламп. Эда успела перехватить тяжёлое дубовое полотно, пока оно не захлопнулось, и выскользнула следом в сырую мглу.

Он стоял чуть поодаль от жёлтого пятна трактирного фонаря — скорчившись прямо посреди мостовой, обхватив голову ладонями и хрипло матерясь себе под нос. В своём мешковатом домотканом дублете он казался до жалости маленьким. И абсолютно беззащитным.

Эда заставила себя одеревенеть. Ей нельзя было позволять себе чувствовать хоть что-то — ни вины, ни сострадания. Он всего лишь очередная добыча. Если он сторгует достаточно лет, он станет для нас последним.

— Сколько ты продул? — окликнула она.

Мужчина дёрнулся всем телом, разворачиваясь:

— А?

— Трудно было не услышать. Похоже, тебя обчистили до нитки.

Он прищурился, пытаясь разглядеть её лицо:

— А тебе-то какая печаль?