Это нельзя было назвать заурядным ударом кулака. Свирепость, с коей Кит обрушился на брата, заставила Эду содрогнуться: сухой хруст кости, веер брызнувшей алой крови. Голову мистера Ночи с силой мотнуло вбок. Он по-настоящему пошатнулся.

На мгновение старший демон замер неподвижно, спрятав лицо за водопадом белоснежных волос.

Затем он медленно повернул голову, и глаза его полыхнули яростным пламенем:

— Ишь ты… — Он сплюнул на плиты выбитый зуб. — Мелкий лордик изволит гневаться. Этот удар я едва ли не почувствовал.

Кит стоял, широко расставив ноги на помосте. Раздвоенный хвост яростно хлестал воздух, однако плечи оставались твёрдыми и неподвижными, словно горные пики. Когти с такой сокрушительной силой впились в собственные ладони, что меж пальцев сочилась тёмная сукровица. Рубиновый перстень на руке отсутствовал.

— Ты долго искал случая оборвать мою жизнь, Бейлион. Вот он.

У мистера Ночи действительно был шанс — Эду пронзило леденящее осознание. Кит не мог не заметить, что лишь глиф и воля алхимиков удерживали его брата взаперти: ловушка, созданная исключительно для демона. И теперь он сам угодил в эту западню.

Бейлион резким движением отбросил волосы с лица. Губы его алели свежей кровью — он слизнул её длинным языком:

— Оборвать твою жизнь? Нет, Кит’рат. Я желаю вывернуть тебя наизнанку. — Зрачки старшего демона затопили белки; безумный, клокочущий азарт исказил его черты до неузнаваемости. Это был вовсе не тот сдержанный мистер Ночь, которого она, как ей казалось, знала все эти годы. Это была его подлинная, обнажённая суть. Это был Бейлион. — Я жажду оторвать каждую твою кость по отдельности. Услышать, как ты захлёбываешься слезами, моля о заступничестве нашей дражайшей матушки — в точности как то сопливое отродье, коим она так упивалась! А уж затем, быть может, я дарую тебе милость сдохнуть. Ах, впрочем, тебе всё это ведомо. Потому ты и прятался от меня в грязи людских трущоб. — Его полыхающий лавой взор хищно скользнул через плечо Кита: — Только не говори мне, будто источником твоей новообретённой спеси послужила эта человеческая гишрат?

Что бы ни значило слово гишрат, похвалой оно решительно не пахло.

Кит не шелохнулся.

— Ты жаждал отнять всё, что принадлежит мне по праву рождения. Но эта девка не достанется тебе. — Вперив в Эду немигающий взгляд гончей, настигшей кролика, Бейлион сделал шаг вперёд.

Кит рявкнул со звериным бешенством:

— Не смей касаться её!

Бейлион осёкся. Мотнул головой. Медленно, с паузами, он принялся смеяться:

— Нет… Нет! Этого не может быть! — Хохот сорвался в исступление; тонкие губы растянулись вокруг оскаленных клыков в гротескной кукольной гримасе, брови сошлись к переносице, словно от невыносимой боли, но веселье было неподдельным: — Глупый, ничтожный червь… Ты же любишь её!

Эда перестала дышать.

Кит обратился в живой гранит — холодный, хрупкий, натянутый до предела. Даже его хвост замер струной, будто от одного щелчка по камню он мог расколоться на тысячи осколков. Ей до боли захотелось заглянуть ему в лицо.

Ты же любишь её.

Бейлион хрустнул костяшками пальцев:

— Ты всегда питал омерзительную, противоестественную тягу к этому миру. Что ж, весьма поэтично: здесь ты и сгинешь. Пожалуй, сперва я выпущу кишки сладкой Эде, м-м? Дабы ты насладился этим зрелищем сполна.

— Ты не тронешь её.

— И кто же меня остановит? Ты? Я прекрасно помню, как ты ссался от страха, когда мы забирали твой рог, заходясь детским визгом. — Он плавно зашагал по кругу: — Я и сейчас чую твою вонь. Ты дрожишь передо мной, братец.

— Не так сильно, как ты дрожишь передо мной, — тихо, сокрушительно спокойно произнёс Кит. — Ты прекрасно знаешь: дай синоду волю, они короновали бы меня эрцгерцогом. Ты мог бы оставить меня гнить в мире смертных до скончания веков. Но ты не вынес самой мысли о том, что однажды я встану на твоём пути. Я всегда был для тебя угрозой, Бейлион. — Его голос упал до леденящего шёпота: — А уж теперь ты, блять, просто обязан меня бояться.

С утробным рыком Бейлион бросился на него.

— Прочь! — проревел Кит Эде, взмывая навстречу атаке брата.

Она судорожно попыталась поджать под себя онемевшие ноги. Проползла за основание Врат; носок сапога глухо стукнулся о металл. Молоток! Пальцы судорожно сомкнулись на рукояти, прижимая тяжёлое серебро к груди. Но где зубило?!

Эда выглянула из-за обсидиановой плиты.