Какая бы лицемерная маска благочестия ни украшала Флориана Фейна прежде, сейчас она была сорвана окончательно и бесповоротно.

Морда чудовища, — в лихорадочном бреду пронеслось в голове. Темнота неумолимо застилала края зрения. Теперь-то все видят, кто ты есть.

И ровно в ту секунду, когда боль в раздавленных лёгких выжгла все прочие чувства, а руки безвольно и тяжело упали на камни, Флориана с силой сорвали с неё. Эда судорожно захлебнулась воздухом. Закашлялась. Перекатилась на бок, жадно, до ломоты в рёбрах глотая спасительный воздух.

Над ней возвышался мистер Ночь. Его пальцы железными тисками смыкались на горле Флориана.

— Ты не смеешь убивать меня! — хрипел епископ, сдирая ногти о держащую его когтистую лапу. — Я принёс тебе три тысячи лет!

— Принёс. И ради этого я, быть может, даже оставил бы тебя в живых, Флориан Фейн… не вздумай ты встать посреди обители своего драгоценного божка и обозвать меня лжецом. — Мистер Ночь осклабился в ядовитой усмешке: — Наш Пакт завершён. Как и моя нужда в тебе. Но ты ведь ещё можешь вернуть должок тем, кто столь преданно исполнял твои приказы, не так ли? Они вечно голодны. — Он держал бьющегося епископа мёртвой хваткой, пока к ним неспешно ковыляло исчадие, с чьих брылей капала розовая пенистая слюна: — В конце концов… ты ведь сам молил о страхе.

Фейн увидел тварь. Он забился в истерике — завизжал, захрипел, засучил ногами, полосуя когтями воздух. Мистер Ночь стоял неколебимо, точно гранитная скала, столь же глухой к чужой агонии. Он разжал пальцы лишь тогда, когда челюсти исчадия намертво сомкнулись на ноге епископа. Фейн рухнул на плиты, заголосив, словно резанная свинья. Тварь восторженно мотнула мордой, вырывая кусок мяса. Брызнула горячая кровь. Второе чудовище, привлечённое звуками возни, впилось клыками в плечо Фейна. Они принялись рвать его в разные стороны, точно две цепные псины, дерущиеся за мозговую кость. Трещала ткань. С сухим чавканьем лопались сухожилия. Вопли епископа захлебнулись в горловом бульканье; глаза побелели, закатываясь под лоб. Наружу вывалились дымящиеся кишки, и алые реки крови хлынули прямо по сияющим линиям колдовского глифа.

Эда не отвела взгляда.

Ледяные пальцы скользнули под её подбородок. Мистер Ночь плавно запрокинул её лицо к себе.

— Эда! — взревел Бен с границы глифа, сжимая в руке серебряный меч. Лицо брата было перекошено первобытным ужасом.

Рядом, истекая кровью и баюкая искалеченную руку, висела на ногах Тенелль. Она сорвала голос, выкрикивая последним бойцам:

— Не стрелять!

Эда сомневалась, что вообще способна пошевелиться. Схватка с Фейном выпила все остатки сил. Захоти мистер Ночь разорвать её прямо сейчас — что она сможет противопоставить его мощи? Условия их договора обязывали его не причинять ей вреда, если только он не желал расстаться с тысячей лет жизни в качестве отступного. Но хватит ли этого запрета, чтобы удержать его когти? Фейн только что щедро возместил ему куда больше.

Демон рывком поставил её на ноги. Эда инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи. Они замерли, глядя друг на друга: она — с неприкрытым, обнажённым страхом, мистер Ночь — с лицом совершенно непроницаемым, лишённым всяких человеческих чувств. Его собственные ожоги чернели багровым воспалением, дыхание сквозь ноздри вырывалось с натужным свистом. Тебя всё-таки можно ранить, — мелькнуло в голове, хотя саму её колотило мелкой дрожью, словно пойманного зайца.

— Сладкая моя Эда… Слабость духа этого недоноска-епископа была ожидаема. Но твоя? — Его когти ощутимо впились ей в талию: — Признаться, моё сердце уязвлено тем, что ты вздумала плести козни за моей спиной. Мне казалось, мы понимали друг друга без слов. Ты ведь была куда лучше этой серой массы.

Этой массы. Людей. Смертных.

— Я ничем не лучше, — выдохнула Эда; каждый звук отзывался саднящей болью в горле. — Я точно такая же, как они. И в этом нет никакого порока. — Она попыталась отстраниться, но он не разжал пальцев: — Твоё сердце ни капли не уязвлено, мистер Ночь. Ты хладнокровно позволил страже схватить Бена и Лори, позволил епископу натравить на меня весь Блэкбридж. Для тебя это лишь игра. Моя жизнь — всего лишь забава. Тебе даже дела нет до тех десяти лет, что мы задолжали, для тебя это сущая пыль.

— Вот здесь ты ошибаешься, милая крошка. Сколько бы ты ни скопил, сокровищ всегда может быть больше. Но ты слишком близорука. Впрочем, этот изъян я с лёгкостью готов простить, ибо ты мне искренне дорога. Веришь ты в это или нет.