Он машинально касается пальцами серого пятна на щеке и качает головой:

— Со мной всё нормально.

Но это меня ничуть не успокаивает. Я должна встать на ноги. Должна немедленно синтезировать новую партию антидота.

Нил мгновенно читает мои мысли: отставляет стакан на тумбу и осторожно подаётся вперёд, помогая мне подняться. На миг мне кажется, что он попытается уложить меня обратно, и я про себя слабо улыбаюсь: он знает меня слишком хорошо и понимает, что силой удержать меня в постели ему всё равно не удастся.

Я пытаюсь опереться на левую руку, чтобы сесть, моментально теряю равновесие и кубарем валилась бы на пол, не подхвати Нил меня в свои объятия.

Я опускаю взгляд на своё тело. Пытаюсь пошевелить мутировавшей рукой, которая до сих пор ноет фантомным огнём, и…

Её нет.

Крик рвётся наружу из самой глубины лёгких, но застревает в спазме пересохшей гортани — наружу вырывается лишь надсадный хрип. Добытчик прослеживает направление моего остекленевшего взгляда, осторожно помогает мне устроиться на матрасе и слегка отстраняется, не разжимая рук, словно боясь, что я сорвусь в бездну.

— Твоя рука приняла на себя слишком много, — он с трудом сглатывает, мучительно подбирая слова. — Несмотря на мутацию… Врачи пытались спасти её, но с такой аномальной структурой тканей наша медицина работать просто не умеет. Нет нужного оборудования.

Я продолжаю неотрывно смотреть на пустоту под левым плечом. Туда, где до сих пор пульсирует боль. Но это не просто физическое страдание — это глухая, разрывающая нутро душевная рана. Я тяжело вздыхаю, не в силах свыкнуться с этой зияющей утратой. Мне трудно узнать себя в зеркале без этой руки. Словно под скальпелем осталась не просто плоть — словно мне ампутировали кусок моей собственной жизни.

— Что с ним стало? — глухо спрашиваю я, уводя разговор в сторону.

Это то, о чём я категорически не готова думать… по крайней мере, сейчас.

— Меня вызывали на допрос давать показания, — Нил скребёт грудь, лихорадочно соображая, с чего начать. — Арно предстал перед трибуналом и приговорён к пожизненному заключению в «Солдраке». Процесс сделали открытым: вся Селестара видела его преступления своими глазами. Заодно вскрылось, что он действовал в сговоре с Дариеной Айарсой, верховной комиссаром Амазоры: они годами покрывали бесчеловечные опыты над людьми. Само собой, как только грянул скандал, она немедленно подала в отставку. Но сухой из воды эта дрянь не выйдет. Блять, я искренне надеюсь, что ей впаяют такой же пожизненный срок.

Я прикусываю губу. Благодаря повстанцам мы и раньше знали о тайном союзе Амазоры с Иберионом, но я живо представляю, каким чудовищным ударом это откровение стало для общества.

Я мягко отстраняю его руки, давая понять, что хочу встать с койки сама. Ноги слушаются с трудом, колени подгибаются, но возможность стоять без посторонней помощи приносит колоссальное облегчение. Тело отзывается тупыми вспышками боли в ушибленных рёбрах, но я стискиваю зубы. Мне необходимо двигаться.

Шаг за шагом я медленно бреду вперёд, нащупывая равновесие и проверяя границы своей устойчивости, пока мысли лихорадочно крутятся вокруг одного вопроса. Как вышло, что я, выросшая под пятой Арно, вскормленная его идеологией, не переняла его больное, уродливое видение мира?

«Потому что у тебя есть сердце», — отзывается внутренний голос, до боли похожий на голос Нила.

Я опираюсь ладонью о подоконник и вглядываюсь в панораму Эсперии. Это совсем не тот вид, что открывался из «моего дома» — если это логово тирана вообще можно назвать домом, — палата расположена на нижних ярусах четвёртого кольца. Город кажется безмятежным, укрытым изумрудным куполом осеннего сияния; улицы живут своей привычной суетой, и люди даже не подозревают, на волосок от какой бездны они балансировали всего неделю назад. По крайней мере, нам удалось сорвать с Арно маску, пусть он и довёл Финальную фазу проекта «Селена» до конца.

Я поднимаю руку к груди, где всё ещё лежит тонкая цепочка — подарок Нила. Но чего-то не хватает.

— Кольцо… — роняю я шепотом. Я оборачиваюсь к нему: Нил стоит в паре шагов от меня, и я отчётливо вижу в его взгляде непреодолимое желание подойти ближе. Я жажду того же всем существом, но между нами всё ещё висит недосказанность, выстраивающая невидимую стену: — В нём была камера?.. Ты поэтому надел его на меня?

— Да. Но не только поэтому. Алверон передал его мне, а я отдал его тебе на случай, если всё полетит к чертям — чтобы зафиксировать каждую секунду. Чтобы содрать с Арно шкуру перед всем миром. Я не знал, какой запасной план был у повстанцев, но моим планом стал этот кулон. И я ни секунды об этом не жалею.