Переступить порог родного дома — хотя с момента моего ухода прошло от силы пара недель — ощущается чем-то нереальным. Словно меня не было целую вечность. Воздух пахнет маминым супом. Пахнет уютом. Я слышу голоса родителей на кухне и тихонько иду на звук, боясь нарушить их покой. Замираю в дверном проёме, наблюдая за ними. Под рёбрами разливается щемящее тепло. Но следом накатывает удушливый страх. Тот самый, что встаёт поперёк горла железным комом и напоминает о том, через какую мясорубку мне пришлось пройти там, снаружи. Воспоминание о Вике вонзается в сердце ледяным осколком, и я силой заставляю себя сглотнуть вставшую в горле сухость перед тем, как сделать шаг и переступить порог кухни.

— Нил?.. — Мама роняет ложку, которой помешивала бульон, и бросается мне на шею.

Я утыкаюсь лицом в её плечо, позволяя укутать себя в объятия, совсем как в глубоком детстве, а через секунду к нам прижимается отец. Всё в точности как в день моих проводов в Корпус, вот только сейчас этот общий круг сотрясают совершенно иные чувства. Мама отстраняется на мгновение, берёт моё лицо в тёплые ладони и судорожно ощупывает кожу — словно проверяет, не голографический ли призрак стоит перед ней. Неужели я действительно вернулся живым?

Ни на одном из них нет серых пятен мутации, и я тут же ловлю себя на тревожной мысли: вдруг поражение скрыто под одеждой или… «Быть может, споры оставляют след далеко не на каждом», — успокаиваю я сам себя. Хотя куда сильнее хочется верить в другое: возможно, зараза обошла их дом стороной.

— Ты цел? Мы видели тебя на экранах в городе… — Мамин голос срывается, она лихорадочно осматривает меня с ног до головы, замирая взглядом на моём лице: — Твоё лицо, рука…

Я перевожу дыхание. Люминесцентные споры наверняка оставили серые полосы на коже, но прямо сейчас мне на это плевать. По крайней мере, сию минуту.

— Это обратимо, — вру я, хотя сам понятия не имею, когда удастся синтезировать новую партию антидота. — Всё в порядке, честно.

Она снова прижимает меня к себе, не договорив фразу, а я молчу, потому что голос внезапно намертво отказывает. Мы плачем втроём, застыв в объятиях, которые обрываются куда быстрее, чем мне хотелось бы.

Я опускаюсь за кухонный стол, отец разливает горячую похлёбку по тарелкам. Взгляд матери снова скользит по мне и спотыкается о расстёгнутый ворот формы, где больше нет её цепочки. Она не задаёт вопросов, лишь слегка склоняет голову набок.

— Я не сохранил кулон, как обещал, — роняю я.

— Главное, что вернулся ты сам.

— Я отдал его одной девушке. Ей он был нужнее, чем мне.

— И… помогло?

— Пока не знаю, — признаюсь я как на духу.

Несмотря на ту близость и доверие, что всегда связывали меня с родителями, за эти дни на меня навалилось столько всего, через столькое пришлось переступить, что я понятия не имею, с чего начать. Должен ли я открыть им правду о Вике? Не просто рассказать о том, что мне пришлось с ним сделать, но и поведать, во что его превратили? И что сказать им об Изз?..

— Это девушка? — отец насмешливо поигрывает бровями.

— Или парень, — тут же политкорректно поправляет мама.

— Это Лизара Рейвен.

Я никогда не любил ходить вокруг да около, если нужно сказать правду, поэтому… просто вываливаю всё как есть. На кухне повисает глухая тишина, вибрирующая от невыносимого напряжения. Спустя пару секунд мама медленно кивает — словно эта новость не стала для неё громом среди ясного неба — и протягивает ладонь, накрывая мои пальцы своими:

— Как она? Мы видели по трансляции, что там творилось…

— Не знаю, — я подавленно пожимаю плечами.

И это чистая правда. Я даже не уверен, выкарабкается ли она вообще. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Она выплеснула слишком много сил в схватке с отцом и сейчас находится в критическом состоянии.

— Вот увидишь, всё обойдётся, — убеждённо обещает отец.

Я сбивчиво пересказываю им всё, через что прошёл там, за стенами: погоню по снегам, правду об Арно — хотя эту часть они и так прекрасно знают, ведь её крутили на каждом углу города, — сопротивление повстанцев, рассказываю об Изз… и под конец окончательно выдыхаюсь. Опускаю глаза в стол и отодвигаю тарелку с остывающим супом: горло перехватило так, что кусок не лезет.

— Сынок, что бы ты ни увидел там, в пустыне… — мягко начинает мама.

— Дело в том, что…

И я ломаюсь. Язык не поворачивается. Я не могу вывалить им, что сын, которого они оплакивали после гибели в Полярной пустыне, выродился в кровожадное чудовище на коротком поводке у Арно. Не могу признаться, что я лично оборвал его жизнь. Чтобы спасти Изз.

«И чтобы наконец даровать ему покой», — напоминаю я себе.

«Чтобы спасти человечество».

Но все эти оправдания ни на гран не облегчают груз, придавивший сердце к полу, и не затягивают зияющую дыру в груди. Полагаю, она не затянется уже никогда. Я всё ещё вижу перед собой его тёмно-синие глаза. Помню детскую песенку, которую напевал ему в последние минуты жизни, и немой, благодарный взгляд, от которого всё внутри меня тогда вывернуло наизнанку.