Слёзы предательски прорывают плотину, тело сотрясают надрывные глухие рыдания. Я закрываю лицо ладонями; сиплые всхлипы заполняют кухню невыносимой тоской. Болью, которая разрывает тело изнутри и которую я больше не в силах держать в себе.

— Они все погибли, — выдавливаю я сквозь спазмы в горле.

Потому что мои слёзы текут не только по Вику — они текут по всей моей группе. Орионсе, Кораль, Мия, Кадет, Лориен… Все мертвы.

— Нил…

Я не замечаю, когда мама успевает подняться из-за стола, но её ладонь уже бережно, с бесконечной нежностью гладит меня по вздрагивающей спине.

— И Вик…

Её рука на мгновение замирает, а затем снова медленно продолжает движение. Но я кожей чувствую, какая мучительная, звенящая струна натянулась в её прикосновении. И эта дрожь даёт мне крупицу смелости выговорить правду. Потому что если в её сердце ещё теплится призрачная надежда, то эта бесконечная неизвестность куда страшнее, чем… знание о смерти?

— Вик?.. — растерянно переспрашивает мама.

— Вик уже не был Виком.

Её пальцы застывают и начинают мелко дрожать. Я чувствую, как эта дрожь перетекает из её ладони во всё её тело; мама изо всех сил пытается удержать лицо, но нижняя губа начинает предательски дёргаться. После всего, что они только что узнали об Арно, она, кажется, уже догадывается, что я скажу дальше.

— Ты видел его? Вик жив?! Где он?.. — молит она, и эта безумная, отчаянная мольба в её голосе заставляет меня довести удар до конца.

— Он был монстром. Ни единой черты от прежнего брата. Но я знаю: внутри ещё теплился его разум. И тем не менее… — Мой голос срывается в надсадный сип.

И вместе с ним раскалённая игла снова прошивает грудину:

— Мне пришлось…

— Нил, тихо. Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — отец пододвигает свой табурет вплотную и крепко сжимает моё предплечье, подставляя плечо.

— Ни хрена не хорошо! Мне пришлось… пришлось лично убить его!

Эти слова падают с моих губ ядовитой гарью, к горлу подступает горькая, едкая кислота. Желудок скручивает спазмом, и я инстинктивно отдёргиваюсь от прикосновений родителей. Вжимаюсь в спинку стула. Готовясь к их немому ужасу, к отвращению, к обвинениям, к ледяным, ранящим словам.

— Если он перестал быть собой, — с трудом подбирая слова, сипло начинает отец, — у тебя не оставалось выбора, кроме как защищаться. Оборвать его муки и вырвать из этого проклятия.

— Единственный, кто виновен в этом кошмаре, — это Арно.

— Вы сможете меня простить?.. — Мой голос звучит сдавленно, дыхание сбивается на рваный хрип.

Воздух едва протискивается в лёгкие, я отчаянно пытаюсь восстановить ритм вдохов. Мама встаёт со стула, опускается передо мной на колени и заставляет поднять глаза и посмотреть на неё. Берёт моё лицо в тёплые ладони, подушечками больших пальцев стирает дорожки слёз с моих щёк; и пусть по её собственному лицу катятся слёзы, в её взгляде столько неизбывной, безграничной любви, что узел в груди наконец начинает отпускать. Ровно настолько, чтобы я снова мог дышать.

— Простить тебя? — Она печально улыбается сквозь слёзы. — Нил, тебе пришлось выживать в сущем аду. Ты вернулся к нам живым. И ты принёс нам правду. То, что ты сидишь перед нами, — величайший подарок на свете. Мы любим тебя больше жизни, и если Вик… погиб, если он уже не был человеком, то именно ты вырвал его из вечной агонии. Я знаю: ты стал его последним светом во тьме. Ты подарил ему освобождение, когда больше никто в мире не мог ему помочь. Не вздумай взваливать на себя чужую вину.

— Сынок, ты даровал ему покой. И в мире нет поступка храбрее этого. Вик гордился бы тобой, — добавляет отец глухим, надломленным от слёз голосом.

Я не заслужил этих слов, но я впитываю их, как иссохшая земля. Мы сидим вместе ещё несколько минут, молча разделяя эту тишину; затем наваливается свинцовая, неподъёмная усталость, и я ухожу к себе в комнату.

Не знаю, смогу ли я уснуть, но мне жизненно необходимо лечь. Настоящую постель. В тишину.

К тому моменту, когда я разлепляю глаза, в городе уже вовсю идёт первая рабочая смена, а родители ушли по делам. Оставили записку: не захотели меня будить. Я наскоро перехватываю маминых кексов и проверяю наручный компьютер. Пробую выйти на связь с Алвероном.

Глухо как в танке.

Из госпиталя тоже ни единой весточки.

Я вылетаю из дома, решив прорываться прямиком в четвёртое кольцо — к Изз. Мне жизненно необходимо её увидеть. А уже потом можно попытаться найти мятежников и выяснить, что нас ждёт дальше.

Вентия перехватывает меня прямо в больничном коридоре на подходе к палате.

Она останавливает меня в паре метров от дверей, из-за которых доносится монотонный писк и приглушённое гудение аппаратуры жизнеобеспечения.

— Нил. Нам нужно поговорить.

— Вентия? Ты что здесь делаешь?

— Флавия лежит в одном из соседних боксов. Врачи говорят, к вечеру её уже выпишут. Я знала, что ты придёшь сюда. Понимаешь…