— Пока я с ней не познакомился, я не знал, что такое одиночество. Или просто заглушал его другими женщинами. Она раскрыла меня, как моллюска, и я обнаружил, что внутри живёт другой Боб: чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… Ну, всё такое.

— Всё такое, — повторил Майк с лёгкой улыбкой, не отрываясь от работы.

Боб коснулся заячьего носа кончиками двух пальцев.

— Но когда она ушла, оказалось, что моё противоядие от одиночества больше не действует. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и какое-то время помогает, но я знаю: надолго этого не хватит. Я как тот раскрытый моллюск, у которого больше нет замыкающей мышцы. Стою раскрывшись, беззащитный, а внутри всё сохнет, и с каждым днём от меня всё хуже пахнет.

Боб даже немного удивился, что нос зайца не холодный и не влажный: настолько живым тот казался. Вокруг круглых зрачков глаза были карие, по краям переходили в чёрный. Но Боб смотрел на радужку у самого зрачка, где карий цвет был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.

— Утешает только то, что со временем перестаёшь чувствовать, — сказал Боб. — Становится плевать. Самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. И чужое уважение тоже. Вообще ничего не кажется важным. Ничего не имеет значения.

— Кроме работы?

— Даже работа.

— Но, судя по всему, ты работаешь день и ночь.

— Только потому, что хочу сам взять Томаса Гомеса. Чтобы не Олав Хансон и не кто-нибудь из этих идиотов.

— Поэтому ты никому из них не рассказал о таксидермисте, у которого Томаса Гомеса ждёт заказ, готовый к выдаче? — Майк Лунде не поднимал глаз от работы, но на лице у него была всё та же лёгкая улыбка. Бобу вспомнилось, как выглядел отец после того инсульта. — Честно говоря, я всё гадал, почему из полицейских общаюсь только с тобой.

— Ну, — вздохнул Боб, — теперь знаешь.

— Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого тоже скажешь правду?

— Другого?

— Почему вы с Элис расстались.

— Я же сказал. Она встретила другого.

— А до этого. Почему у вас всё развалилось.

— И почему же?

— Не знаю. Может, в этом и есть настоящая причина твоего одиночества. Но, конечно, мы не обязаны об этом говорить.

Боб стоял и сглатывал. Смотрел в глаза зайца. Нет, они не обязаны об этом говорить. До сих пор ведь неплохо получалось? Не говорить? Просто ждать, пока рана затянется, и опрокидывать стакан крепкого, когда боль становится нестерпимой или не получается прогнать мысли. Глаза у неё были карие. Карамельные, говорила Элис. Ему больше нравилось — янтарные.

— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде перестал работать. Быстро потёр руки и опустил их вдоль тела. Он посмотрел на Боба открыто, беззащитно, прямо. Во взгляде не было просьбы о чём-то ещё, о дальнейших объяснениях. И Майк Лунде ничего не сказал, словно понимал: никакие слова, добавленные к уже сказанным, не придадут им смысла. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, — сказал Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как всегда, когда обстоятельства вынуждали его объяснять, что произошло. Формула, которую он выучил наизусть. Со временем он научился произносить её почти без изменений. Иногда, например когда давал показания полиции, добавлял подробности, сам сообщал факты. Например, что держал пистолет и патроны под рукой, в ящике прикроватной тумбочки, потому что незадолго до этого в районе случились два ночных ограбления со взломом. Но ни слова о своих чувствах или о самой Фрэнки. Это всё равно что открыть шлюзы. Он знал, что не выдержит. И всё же, даже стоя здесь и произнося заученные фразы, чувствовал напор.

— Мне так жаль, Боб, — сказал Майк.

Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах было сочувствие, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Оставалось только удивляться, как произвольно распределено между людьми умение сочувствовать.