Он указал на меня.

— Платье. Это платье.

— Платье горничной.

— Ты действительно его горничная? — спросил он.

Я посмотрела на Стрэнджера, а он пожал плечами.

— Я приношу ему обед, убираю, готовлю, — ответила я, выдавая слова Стрэнджера за свои.

— Вы разыгрываете? Я только что вернулся из Бристоля и узнаю, что у тебя параллельная жизнь? — огрызнулся Генри.

— Следи за тоном и говори тише, я проснулся пять минут назад.

— Ох, бедный Воробышек, мне жаль, что твоё пробуждение не сложилось так, как ты хотел. Хочешь, я включу арию Моцарта, чтобы компенсировать неудобство? — саркастически спросил Генри.

— Предпочитаю Бетховена.

— Я не уйду отсюда, пока не получу все ответы, которые ты мне должен! — пригрозил Генри, переходя на угрожающий тон.

Возможно, мне стоит оставить мужчин одних; хотя столкновение могло дать мне большую часть нужной информации, я чувствовала, что мешаю.

— Можно я оставлю вас двоих наедине? — спросила я Стрэнджера.

Он улыбнулся мне.

— Иди в свою комнату .

Я пошла по коридору .

— «Свою комнату»? У неё здесь есть комната? — спросил его друг .

Я закрыла за собой дверь и села на кровать.

Вероятно, они переместились в гостиную, потому что я не слышала ни криков, ни голосов.

Кто, чёрт возьми, этот мужчина, который утверждал, что Стрэнджер его собственность, и что эта квартира тоже его?

Наверное, я провела не меньше получаса, уставившись на себя в зеркала, и наконец поняла, что мне страшно.

В дверь постучали, и я с опаской открыла. Передо мной стоял мужчина.

— Доставили еду . Робин в душе.

— Спасибо.

Он посмотрел на мои кеды.

— Я не хотел быть невежливым. Меня зовут Генри, — сказал он, протягивая руку .

— Кеннеди, — я ответила на рукопожатие.

Генри отодвинулся, чтобы пропустить меня, и последовал за мной на кухню. На столе лежал пакет из J.G. Melon. Под пристальным взглядом Генри я достала заказ.

— Ты ведь ничего противозаконного для него не делала, правда?

Этот вопрос меня ошеломил.

— Нет , конечно же, нет!

— Ты пьёшь или куришь травку?

— Абсолютное нет.

Он выглядел серьёзным и очень обеспокоенным.

— Робин просил тебя купить ему алкоголь или наркотики?

— Никогда.

— Я знаю, кто ты. Он мне сказал. Мне трудно поверить, что он вообще впустил тебя в свой дом. Поэтому я также хочу знать, обижал ли он тебя или заставлял сделать что-нибудь, что ты сочла… не знаю, аморальным?

Да, было. Но объяснить суть мне было трудно даже самой себе, не говоря уже о человеке, которого знаю всего три минуты.

— Я здесь по собственной воле, и Робин ведёт себя прилично.

— Он оплачивает лечение твоей матери, верно?

— Да.

Генри кивнул, и, должно быть, я его убедила, потому что он стал выглядеть более расслабленным. Он подошёл к холодильнику, достал бутылку воды, затем сделал глоток, опираясь на кухонный остров.

— Мэйз была моей сестрой, — объяснил он, с ужасно грустным выражением лица.

— Мне очень жаль, что с ней случилось.

Он выдавил из себя натянутую улыбку .

— Я не хотел, чтобы вы с матерью расплачивались за что не несёте ответственности, но это было единственное, что его утешило. Не знаю, поймёшь ли ты меня, потому что Робин — это тот, кто умеет убеждать других.

— Могу… представить.

— Я знаю, что это ты собрала её украшения.

— Как могла, я старалась привести в порядок.

— Это шаг вперёд. Он никогда никого не пускал в комнату Мэйз или в комнату ребёнка.

«Есть детская комната? Возможно, это третья комната, та, что в конце коридора на втором этаже».

— Думаю, со временем, постепенно ему станет лучше, не так ли? — предположила я.

— Надеюсь, время, терапия и, вероятно, твоё присутствие помогает ему, но никогда ничего не принимай как должное. Всё может снова рухнуть в любой момент .

— Поверь мне, я никогда ничего не принимаю как должное.

— Робин хрупкий, очень хрупкий. Ему нужна стабильность, даже если он сам не понимает, что это значит и собирает по кусочкам то, кем он был раньше.

— Я не знаю, кем он был раньше, но я знаю, кто он сейчас.

84

Робин

Я всегда знал, что самые спокойные, честные и чуткие люди — самые опасные. Генри Мозес Маккоу воплощал все эти качества.

В детстве, когда споры заканчивались дракой, Генри тратил время на то, чтобы нас разнять и заставить задуматься. Но как только он понимал, что его дипломатические намерения бесполезны, как пылесос в Сахаре, он засучивал рукава и бил сильнее всех.

И делал больно, очень больно.

Дни драк у пабов давно прошли, и смертоносным оружием Генри стал его осуждающий взгляд.

Перед ним стоял прототип рамы, которая испортит мою картину , и Генри описывал её ограничения так, будто был инженером НАСА.