Часами я изучал основы астрономической географии и всё такое, а потом понял, что просто не могу разглядеть формы созвездий, и ищу порядок там, где его быть не должно.

В итоге Мейз использовала этот телескоп как вешалку для одежды.

Однако ночное небо никогда не теряло своего очарования.

Некоторые бегают , чтобы почувствовать себя лучше, кто-то молится, кто-то позволяет 100-ваттному динамику сотрясать их органы во время рейва, а есть, кто бросается в алкоголь или наркотики.

Последнюю категорию я полностью поддерживал. Притупление чувств помогало, тут уж ничего не поделаешь.

Это был самый лёгкий путь, даже если трезвость на следующий день всегда обходилась дороже, чем в предыдущий.

Я солгу себе, если скажу , что не скучаю по ним, и они мне не требовались, когда мысли блуждали в нежелательном направлении.

От наркозависимости, длившейся более года, не удалось избавиться ни терапией, ни трезвостью.

Искушение всегда начеку .

Вероятно, так будет до конца моей жизни.

Но небо и его звёзды всегда мне помогали. Я размышлял о том, насколько мы на самом деле ничтожны в гигантском порядке Млечного Пути.

Когда смотрел на эти светящиеся точки, мне удавалось отстраниться. Всё переосмыслить.

Я менял себя.

Переосмысливал проблемы.

Это была одна из причин, почему предпочитал бодрствовать по ночам: я мог лежать перед окном гостиной, смотреть на вселенную и чувствовать себя маленьким.

Одно из моих последних счастливых воспоминаний с М. связано именно с этим окном.

Она легла рядом со мной.

Мы молчали, может быть, час, а потом она сказала мне, что эта привычка жить по ночам поможет нам с ребёнком, что если мы разделим время, ни один из нас не будет страдать от недосыпа.

— Я буду с ней днём, ты ночью, — сказала она мне.

Мне казалось, это блестящая идея, но теперь я осознал, что это, вероятно, был просто ещё один способ держать меня подальше от неё.

— Ты в порядке? — услышал я вопрос Кеннеди.

Я посмотрел направо: Кеннеди стояла, прислонившись к стене, но я совсем не слышал, как она подошла.

— Да. Думал, и всё.

— Хочешь побыть один?

Нет, я не хотел. Наоборот, я хотел, чтобы она утащила меня прочь.

Жестом пригласил Кеннеди присоединиться ко мне. Она взяла подушку с дивана и легла рядом со мной, так что мы смотрели на одно и то же небо.

— Твоё молчание меня пугает, — прошептала она.

— Я не злюсь.

— Правда?

— Я борюсь с обидой. Иногда она всё же побеждает .

— Иногда мне хочется тебе что-то рассказать, но потом я этого не делаю. Говорю не потому , чтобы ты почувствовал себя обязанным, просто хочу , чтобы ты знал.

— Я не из тех, кто будет говорить о том, что его ранит. И говорю тебе это не для того, чтобы оправдаться. Просто хочу , чтобы ты знала, я такой со всеми, не только с тобой.

— Робин?

Я повернулся к ней.

— Кеннеди…

— То, что мы делаем, хоть немного тебя утешает?

— Ты сомневаешься в этом?

— Да, — ответила она и отвела взгляд.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя хорошо. Я говорю не только о сексе. Ты и раньше заставляла меня чувствовать себя хорошо.

— Почему?

— Почему?

— Да, почему?

— Ты безжалостна. Ты не смотришь на меня с состраданием. Ты не потакаешь мне, а мне нужен кто-то, кто будет держать меня в тонусе. Ты не прячешься. Я не прячусь.

Она посмотрела на меня, затем снова перевела взгляд на окно.

— Тебе не понравился мой ответ?

— Ты правда так думаешь?

— Конечно, я на самом деле так думаю.

Между нами повисла странная тишина. Я не понимал, что такого сказал, чтобы расслабленная атмосфера вдруг стала ледяной.

Я открылся Кеннеди настолько, насколько мог . Я работал над этим, будучи уверенным, что всё может только улучшиться.

Я облокотился на локоть и повернулся к ней, затем наклонился ближе к её лицу и прикоснулся губами к её губам. Она тут же отдалась этому поцелую, который, как и каждое наше прикосновение, был искрой, предвещающей нечто большее.

Соприкосновение наших губ стёрло всё, в словах не было нужды: они были лишь второстепенным дополнением.

Мы продолжали целоваться, и я не мог точно сказать, сколько времени это длилось. Потом я отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Провёл пальцем по её щеке, заправил прядь волос за ухо.

— Ты же знаешь, что у меня это плохо получается…

Кеннеди слегка улыбнулась, той полуулыбкой, которую умела использовать, когда хотела дать мне понять, что всё в порядке, несмотря ни на что. Что ей не нужна уверенность, а просто присутствие.

— Я знаю, — ответила она, и этого было достаточно.

Я снова лёг . На этот раз Кеннеди прижалась ко мне, положив голову мне на грудь, и мы переплели ноги.

Небо всё ещё было там, как и прежде.

Я поймал себя на мысли, что, возможно, в этом и был смысл.